— Почему бы не обшить его кольчугалюминием? Так будет прочнее и надежнее. Для скоростной машины — то, что нужно.

— Здравая мысль. Мы думали об этом. Но деревянная обшивка проще и дешевле. Сделать ее можно быстрее. Пока для нас главное — проверить правильность идей, заложенных в конструкцию. Цельнометаллической будет следующая машина. Идите к начальнику цеха, Алексей Васильевич. Он выдаст вам документацию.

Я прошел в отдельное помещение — как бы дом в доме. В крохотном кабинете за столом сидел мой старый и не очень хороший знакомый — инженер Лосев.

— Он теперь у вас работает?

— Вадим Петрович — отличный инженер и хороший организатор. Сразу поставил его ведущим специалистом. А что не так?

— Да нет, все так. Надеюсь, сработаемся.

— Вот и прекрасно, Алексей Васильевич. Осваивайте реактивную машину… теоретически. Когда вы оба — вы и самолет, будете готовы — полетите.

Поликарпов оставил меня наедине с Лосевым. Инженер нахально посмотрел мне в глаза и выдал большую папку с аккуратно написанными на обложке словами: «экспериментальный, реактивный, первая модель».

Я ушел в каморку кладовщика — тощего пожилого человека с протезом вместо правой ступни, и весь день валялся на диване, читал и пил ароматный чай с булочками, приготовленными «старухой по особому рецепту».

Так, тихо и спокойно, прошло несколько дней. Я ковырялся в бумагах, а кладовщик — его звали Петр Иванович, травил мне байки времен своей юности. Как оказалось, он — бывший матрос Императорского флота и участник Цусимского сражения.

— Вот раньше-то на кораблях были офицеры да матросы, а теперь — командиры и, по-новому, краснофлотцы. В чем разница? Командиры нижних чинов персиками не кормят, — как-то сказал мне кладовщик.

— А что плохого в персиках? — наивно спросил я.

— А вот руку к козырьку матрос не успел вскинуть — тебе офицер такого «персика» выдаст, хорошо если зубы не вылетят. С краснофлотцем так нельзя. Комиссар узнает — командиру на партсобрании тут же выволочку устроят.

Я сжал кулак:

— Вмазать бы офицеру в ответ так, чтобы он борт вылетел…

— И дальше что? — улыбнулся в усы Петр Иванович. — Каторга. А то и расстрел перед строем. Да, расстрел. В назидание остальным. А жить-то хочется. Я вот как-то умную книжку про эволюцию читал — Дарвин изобрел, кажется. В обществе тоже эволюция. Выбиваешься из строя, идешь против — от тебя избавляются, и ты не даешь потомство. Такой же естественный отбор.

— А ногу вы при Цусиме потеряли, Петр Иваныч? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Нет. Это позже, когда против Колчака воевал. Так слушай дальше. Офицерье-то те еще звери были, а самый страшный зверь в мундире знаешь, кто?

— Даже не догадываюсь, — я пожал плечами.

— Вирен Роберт Николаевич. Комендант Кронштадта тогдашний. Сколько матросов он на каторгу закатал — и не сосчитать. Не зря его в семнадцатом на штыки подняли. Тогда в Кронштадте немало офицерья положили. За все ответили.

— И что, не было хороших офицеров?

— Встречались исключения. Макаров Степан Осипович, Эссен Николай Оттович, Миклуха Владимир Николаевич, на «Ушакове» утопший. Погоды они не делали… Ты печенье-то жуй. Да брось свои книжки. Успеешь еще начитаться. И налетаться тоже. Приляг вон на койку да отдохни.

Я упал на диван и до самого вечера штудировал инструкцию, так сказать, в горизонтальном положении. Заглянул Лосев, ухмыльнулся и, не сказав ничего, вышел.

Судя по цифрам, экспериментальный самолет — названия ему еще не придумали — должен был затмить собой все, что поднималось в воздух до него. Конструкторы насчитали ему семьсот километров в час — немыслимая быстрота! Это вдвое больше, чем у самых выдающихся современных машин. Призовая, специально созданная для гонок «Комета» Де Хэвиленда развивала лишь триста восемьдесят километров в час. Перспектива участвовать в испытании подобного чудовища ничуть не пугала меня. Напротив, я был в полном восторге. Главное — взлететь. А там разберемся.

Глава 10

На волосок от гибели

Меня никто не трогал дней десять. Конечно, мне не терпелось подняться в воздух, но не стоило торопить события: как говорится, солдат спит, а служба идет. Впрочем, я даром времени не терял: за это время изложил на листе бумаги все, что пришло в мою бестолковую голову насчет реактивного самолета. Я даже придумал ему название — «Бегемот».

Ближе к концу июля в кладовку забрел сам Поликарпов.

— Почему именно «Бегемот»? — он сел на диван и, шевеля губами, внимательно прочитал мои записи.

— Такой же несуразный и многообещающий.

— Назовем «Бе-1», — усмехнулся главный конструктор. — Есть у нас такой Бериев на заводе Менжинского. Пусть все, кроме посвященных, думают, что именно он разрабатывает реактивную машину. Все это для пущей секретности.

Как и всякий гений, Поликарпов не очень-то заботился о сохранении государственной тайны. Он был на голову выше мышиной возни шпионов, конкурентов и прочей не очень порядочной публики. Поликарпова заботили только самолеты, летчики и конструкторское бюро. Неизвестно, что из этого он ставил на первое место.

С минуту в кладовке стояла тишина только из цеха доносились голоса рабочих. Ни я, Петр Иванович не решались тревожить главного конструктора. А Поликарпов застыл, замер и словно ощупывал взглядом добрых глаз время и пространство. Никто, кроме него, не знал, что же он там видит.

— Так вот что я хотел сказать, Алексей Васильевич. У вас вылет. Будете испытывать на И-15 герметичную кабину. Идите, готовьтесь.

— Так точно!

Я взял под козырек и помчался в раздевалку — напяливать на себя громоздкий меховой костюм. Даже самым жарким летом на высоте стоит лютый мороз. Отопление же, разумеется, никто не предусмотрел. Как позже выяснилось, совершенно зря. И вовсе не для удобства летчика.

И-15 — не тот, на котором я обычно летал, уже выкатили из ангара. Поблескивал плексиглас — вместо обычной «дыры с ветровым стеклом» на этой машине поставили закрытый фонарь с уплотнителями. Я, придерживая парашют, кое-как втиснулся в кресло. Случись что — отсюда не выпрыгнешь. Разумеется, пришлось надеть кислородную маску. На всякий случай.

— От винта! — крикнул я технику обычную команду.

— Есть от винта!

Мотор чихнул, выбросил из выхлопной трубы черный дым и ровно, уверенно зарокотал. Я закрыл боковую створку, включил подачу воздуха в кабину, вырулил на летное поле и пошел на взлет.

Набрав скорость, я развернулся, поставил двигатель на максимальный режим и, описывая широкий квадрат вокруг аэродрома, начал подниматься все выше и выше, как поется в марше авиаторов.

Стрелка высотомера медленно ползла по шкале. Горизонт подернулся дымкой. Невидимые пальцы холода забирались под меховой костюм — за бортом было