— Хочешь тебе вслух прочитаем? — вскидывается Надя Воронова: — сейчас…

— Не, не, не! — отмахивается Маша: — спасибо, но не надо! Ваши стихи… они слишком талантливые! Вот прямо слишком! Не побоюсь этого слова — гениальные! Не стоит их на меня растрачивать, я, пожалуй, пойду… завтра вставать рано.

— Мария Владимировна. — строго глядит на нее Юля: — как вы так можете про нас думать? Нам не жалко. Скажи, Надя?

— Не жалко. — кивает головой Воронова: — ни чуточки. Сейчас я сама и прочту вслух…

— Вы же всех разбудите! Не надо!

— Ну… тогда вы сами прочтите. — Юля протягивает тетрадку капитану команды и та — быстро пробегает ее глазами, уже хочет протянуть обратно, но останавливается. Хмурится. Вчитывается.

— А… когда это вы написали? — осторожно спрашивает она.

— Да вот только что. — отвечает Воронова: — вот как сели за столик, так вдохновение и поперло! Скажи, Юль?

— Точно. — кивает Синицына: — вдохновение стало прибывать. Наверное, это из-за электромагнитных полей. В каждом номере есть холодильник и…

— Какой к черту холодильник! — взмахивает тетрадкой Волокитина: — это что же… получается Дуська к Витьке в номер пошла⁈

— Не пошла, а «прокралась вдоль коридора в свою удачу тихо веря», ну там же написано! — всплескивает руками Воронова: — Маш, ты чего?

— Ах… ты ж сукина ты дочка, Кривотяпкина… — Маша отдает тетрадь обратно Синицыной и выпрямляется: — ты думаешь, что так можно? У нас в команде свои отношения к тем кто углы срезает…

— Правда хорошо написано? — спрашивает Воронова: — вот прямо с душой. И про Французскую Революцию и про жирондизм и Поля Сартра и противостояние НАТО и воинствующему империализму Запада? Меня прямо на слезу прошибает где Юлька вот тут написала о том, что…

— Написано просто гениально. Извините, девчата, мне тут разобраться нужно кое с кем… спокойной ночи…

— И тебе, капитан… — две девушки некоторое время смотрят вслед удаляющейся по коридору Волокитиной. Потом снова склоняются над тетрадкой.

— Думаешь надо переписывать? — задает вопрос одна другой.

— Однозначно. Вот где «пара» ты пишешь — там надо написать «тройка». Кстати! Как раз — Свобода, Равенство и Братство! Три понятия — три человека!

— Хм… ладно. Взыграло сердце капитана и бросилась она на зов?

— Никто никого не звал.

— Это поэтическое допущение.

— На зов. Кров? Коров? Готов? О! Готов! Но Витька был уже готов? Смотри — взыграло сердце капитана и бросилась она на зов, ногой дверь приоткрыла рьяно, но Витька был уже готов! И…

— Неплохо… неплохо… а что такое «приапический»? Может лучше просто «фаллический»? В конце концов это просто…

— Символизм, Воронова! Символизм! Никто не будет писать «сиськи» в высокой литературе! Вон — «от вздохов под фатой у ней — младые перси трепетали…». Или там «и прелести снегов и персей белизну!»

— Как это сиськи могут трепетать? Это ж получается отвисли они до пупа… какие ж они тогда «младые»? Трепетать флаг на ветру может…

— Воронова, поэтическое допущение!

— Ладно… но «приапический»? Это ж не древнегреческая трагедия. «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос!»… почему пурпурными? Пурпурными это получается фиолетовыми… Эос это богиня рассвета, на рассвете холодно. Отморозила пальцы, это понятно. Тут надо Жанну Владимировну вашу звать, чтобы растирала и мазь прописала… так и простудиться недолго…

— Чего это вы на весь коридор кричите? — еще один голос. Девушки поднимают головы.

— А это ты… — говорит Синицына: — Железнова, ступай себе. Ты еще маленькая такие стихи читать…

— Чего это я маленькая⁈ Мне уже восемнадцать лет и… почти месяц! А ну давайте сюда!

— Арина!

— Давайте сюда, я сказала!

— Железнова! Ах ты…

— Вы сами уже старые! А я — молодость! За мною будущее! Что вы за поэтессы такие, даже тетрадку свою в драке отстоять не можете!

— Арина, верни тетрадь, мы работаем!

— Ага, ага… тааак и о чем тут… Дуська к Виктору Борисовичу пошла ночью⁈ И… Мария Владимировна⁈

— Отдай тетрадь, хулиганка малолетняя!

— Я уже взрослая… достаточно взрослая чтобы… а забирайте! Ну Дуська… ну стерва… — некоторое время две поэтессы смотрят вслед убежавшей по коридоре Железновой.

— Ага. — наконец говорит Надя Воронова: — значит и «тройку» вычеркиваем. Квартет?

— А вы, друзья как не ложитесь, все в музыканты не годитесь… — задумчиво произносит Синицына.

— Когда б на то не божья воля — не отдали б тетрадь. Да, были схватки боевые, да говорят еще какие, недаром помнит вся гостиница про то что… не дала?

— Как не дала. Ее у нас отобрали. Быстрая эта Железнова…

— И грубая. Давай я напишу «напилась словно павиан, за словом не пошла в карман, был человек — стал хулиган!»

— Стала.

— Нестыковочка.

— Хм… — и две поэтессы снова склонились над тетрадкой.

— А чего это вы тут делаете⁈ — звучит звонкий голосок.

— Отстань, Лилька, я в печали. — отзывается Юля Синицына: — я рифмы ищу. Надя завтра уезжает.

— Уезжает — провожает! — весело откликается Лиля Бергштейн и легко вспахивает на подлокотник кресла к Синицыной: — вот и рифма! Что пишете? Опять про комсомол?

— Сегодня философский стих выходит. Про то что каждый человек должен обрести свое место в жизни, что у каждого свой путь, своя мораль, своя стезя. Про то, что в мире нет добра и зла, черного и белого. И про комсомол. — говорит Синицына.

— А я думала мы пишем про то, как к вашему тренеру все новые девчонки ночью приходят… — хлопает глазами вторая девушка.

— Это метафора, Воронова, метафора. Смысл не в том, кто к кому пришел, а в…

— … в том кто и кого — того!

— Это метафора, Воронова! Жизнь нас всех того… ты что не понимаешь?

— А ну… дайте-ка почитать… хм. — Лиля чешет затылок: — ничего не понимаю, но стихи хорошие! Вы молодцы! Правда кое-где рифмы нет совсем. Это что, белый стих? А вообще здоровски получилось! Особенно про «персты пурпурные»!

— Это Гомер написал.

— И он тоже молодец!

— Есть рифма к слову «наивная»?

— Коллективная?

— … не, рано пока еще. Четыре человека — пока не коллектив.

— Противная?

— Хм… —