уже видела во сне — вертикальная линия с двумя короткими штрихами. Другой напоминал башню. Третий — ворота.

— Это схема, — тихо сказал Морв.

Император подошёл ближе.

— Не схема. Фрагмент.

— Чего? — спросила я.

— Пути к печати.

Я сглотнула.

— Вы уверены?

— Почти.

Световая карта медленно вращалась в воздухе, и я вдруг поняла, что одна из точек начинает светиться всякий раз, когда я невольно смотрю в определённую сторону. Не на предмет в руках. Не на стену. А куда-то сквозь камень, вверх и чуть к востоку.

— Там, — сказала я раньше, чем успела подумать.

Все сразу посмотрели на меня.

— Что значит «там»? — спросил Морв.

— Я не знаю. Просто… чувствую. Этот фрагмент как будто тянет куда-то.

Император подошёл почти вплотную и посмотрел не на карту, а на меня.

— В какую сторону?

Я повернулась, ориентируясь по внутреннему странному ощущению.

— Восток. Но не в пределах этого архива. Дальше. Намного дальше.

Морв тихо выругался.

— Восток… Если судить по старым землям Верданов, там только одно место, которое формально не подчиняется императорской власти.

— Храмовая территория, — сказал император.

Я вспомнила слова женщины из сна. Ищи вторую печать там, где у императоров нет власти.

По спине снова прошёл холод.

— Значит, сон был не просто сном, — тихо произнесла я.

— Это уже давно понятно, — ответил он.

Морв наклонился над шкатулкой и осторожно взял пергамент. Печать, удерживавшая его, рассыпалась пылью, словно ждала именно этого момента. Он развернул свиток, пробежался взглядом по строчкам — и его лицо стало заметно жёстче.

— Что там? — спросил император.

Морв медленно поднял голову.

— Личное письмо. Без даты. Но судя по почерку и стилю, его писала леди Эсмина Вердан. Ваша мать.

Комната будто стала ещё холоднее.

Император не шелохнулся.

— Читай.

Морв опустил взгляд обратно к тексту. Читал он без выражения, но именно это делало слова тяжелее.

— «Если ты читаешь это, значит, я не успела завершить начатое, а дом уже пал или скоро падёт. Запомни: они пришли не за нами, а за тем, что было вплетено в наш род задолго до моего рождения. Кровь упряма. Её нельзя уничтожить, можно только увести с дороги тех, кто умеет её искать. Я приняла решение запечатать архив и скрыть путь ко второй печати. Первая уже утрачена, но пока вторая не найдена, врата останутся закрыты. Не верь никому из тех, кто клянётся в верности короне и одновременно просит открыть старые родовые книги. Не верь мужчине с пустыми глазами, которого назовут хранителем трона. И если кровь проснётся не в моём сыне, а в другой линии — защити её даже ценой его ненависти».

Морв замолчал.

Я чувствовала, как внутри медленно растёт странное, тяжёлое понимание. Не оформленное, не до конца ясное, но опасное.

Император взял свиток из его рук и сам дочитал оставшиеся строки. Лицо его оставалось неподвижным, но тень под глазами стала глубже.

— «Он не должен знать всё сразу», — тихо прочёл он последнюю фразу. — «Если он узнает раньше времени, корона заставит его сделать неверный выбор».

Тишина после этого текста была почти осязаемой.

Я не решалась первой что-то сказать. Морв тоже молчал. Даже его люди, до этого почти невидимые, замерли так, словно понимали, что сейчас в комнате происходит не просто находка улик, а что-то куда более серьёзное.

Наконец я спросила:

— Ваша мать писала о вас?

Он не ответил сразу. Потом свернул свиток.

— Очевидно.

— И она кому-то приказала скрыть от вас часть правды.

— Похоже на то.

Голос у него был спокойный. Слишком спокойный. Я начинала замечать, что именно так он звучит перед тем, как в нём что-то окончательно окаменеет.

Морв осторожно взял кольцо из шкатулки. Тёмный металл выглядел старым, но не потускневшим. На внутренней стороне была выгравирована короткая фраза. Морв нахмурился.

— Это древний диалект. Знаю только часть.

— Что там? — спросила я.

— «Кровь откроет путь, но сердце решит цену».

— Ну конечно, — пробормотала я. — Почему древние тайны никогда не могут выражаться прямо?

Император вдруг посмотрел на меня так, будто услышал в моих словах не жалобу, а что-то иное.

— Потому что прямые слова слишком легко крадут.

Мне хотелось спросить, как часто он вообще живёт среди тайн настолько старых, что в них уже не отличить заботу от предательства. Но не успела.

Одна из женщин Морва резко подняла голову.

— Тихо.

Мы замерли.

Сначала я ничего не услышала. Потом — да. Очень слабый звук. Шаг. Где-то в коридоре архива. Потом ещё один. Осторожный. Не стража. Не нас двоих сопровождали до двери, они должны были ждать снаружи. Кто-то двигался внутри, уже после того, как мы вошли.

Морв бесшумно достал клинок. Император закрыл шкатулку одним движением и посмотрел на людей разведки.

— Живым.

Светловолосый мужчина кивнул и скользнул к двери первым. Женщина — за ним. Морв вышел следом. Мы с императором остались в круглом помещении наедине на какие-то несколько секунд, но и их хватило, чтобы тишина стала почти невыносимой.

— Вы подозреваете, кто это? — спросила я вполголоса.

— Есть один очень неудобный вариант.

— Женщина из хода?

Он не стал отвечать.

Из коридора донёсся короткий шум. Борьба. Глухой удар о дерево. Потом чей-то резкий вдох, похожий на вскрик, который успели задавить ладонью.

Император уже шагнул к выходу, когда из темноты коридора послышался голос:

— Не смейте её трогать!

Женский.

Тот самый.

Я застыла.

Через секунду в дверном проёме показалась фигура в тёмном плаще. Капюшон был сорван, и я наконец увидела лицо ночной гостьи.

Она была старше меня лет на десять, может, на двенадцать. Темноволосая, с резкими скулами и усталым, очень красивым, но изломанным лицом человека, который слишком давно живёт на острие. В уголке губ кровь — видимо, успели задеть. Один из людей Морва держал её за руку, вывернув запястье, но даже так она выглядела не сломленной, а скорее опасной.

И главное — в ней действительно было что-то от Верданов. Не фамильное сходство в прямом смысле, а тонкая, почти неуловимая общая линия. То, что сразу не объяснишь, но замечаешь мгновенно.

Император остановился так резко, что воздух в комнате словно натянулся.

— Ты, — произнёс он.

Женщина встретила его взгляд без поклона, без страха, без малейшего желания изображать почтение.

—