выпустил из него всю кровь. Губы приоткрылись, дыхание сбилось и стало рваным, прерывистым.

– Как? – Слово вырвалось резко, почти яростно. – Как ты сняла метку?

Он шагнул вперёд и схватил её за руку, поднял запястье к свету, словно не веря глазам. Пальцы дрожали, когда касались её кожи, проводили по месту, где должна была быть метка.

– Только я могу её снять. Только тот, кто поставил. Это невозможно. Ты… что ты сделала? Что случилось?

Голос дрожал от паники, от ужаса, от непонимания.

Фальшивая Кейт вырвала руку из его хватки резко и раздражённо.

– Я попросила Алистора снять, – произнесла она холодно.

Тишина сгустилась абсолютная и давящая, словно вся тяжесть подземелья обрушилась на плечи.

Оберон застыл. Его лицо окаменело. Губы приоткрылись, но звука не было. Глаза расширились от шока, от непонимания, а потом…

Боль.

Такая глубокая, такая всепоглощающая, что дышать стало невозможно.

– Что? – прошептал он, и слово прозвучало хрипло, словно кто-то сжал его горло.– Алистора, – повторила она чётко, по слогам, словно объясняла ребёнку простую истину. – Короля Света. Оказывается, король другого двора может снять метку претензии насильно. Алистор рассказывал, что ты предлагал некой смертной заменить метки Зимнего Короля на свои…

– Но те метки не были метками претензии! – голос Оберона сорвался, стал хриплым и отчаянным. – Это были метки рабства, контроля. Совсем другое!

Фальшивая Кейт пожала плечами небрежно, словно речь шла о смене украшения.

Оберон шагнул назад медленно, неверяще, словно земля под ногами превратилась в зыбучий песок, и он проваливался, тонул.

– Он… – голос сорвался и стал хриплым. – Он бы не посмел… боги, Кейт, ты понимаешь, что ты наделала?

Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони до крови. Капли упали на мрамор яркими и алыми.

– Это нарушение всех законов Подгорья! Это объявление войны!

Голос сломался на последних словах.

Фальшивая Кейт скрестила руки на груди холодно и равнодушно.

– Алистор ни в чём не виноват, – произнесла она резко, и в голосе прозвучала защита. – Не надо его сюда приплетать. Я сама попросила.

Оберон замер и смотрел на неё долго и пристально. В его глазах что-то умирало медленно и болезненно.

– Ты… попросила? – повторил он медленно, и каждое слово давалось с трудом, словно он выплёвывал осколки стекла.

– Да, – подтвердила фальшивка твёрдо. – Ты же сам сказал, что снимешь метку, как обретёшь свои силы. – Она усмехнулась холодно, язвительно. – Я просто нашла способ быстрее. Меньше хлопот. Как ты и хотел, разве нет?

Оберон качнулся, словно она ударила его. Рука метнулась к стене инстинктивно, ища опоры.

– И да, давай без драмы, – продолжила она, отворачиваясь. – Пожалуйста.

Голос стал холоднее, жёстче.

– Я всегда говорила, что между нами, просто секс. И ничего большего.

Я задохнулась.

Нет. Нет, нет, нет.

Грудь сжалась, словно кто-то обвил её железными цепями и затягивал, медленно выдавливая воздух из лёгких.

Оберон стоял неподвижно. Лицо было бледным, мертвенно-бледным, как у покойника. Губы дрожали, дыхание стало прерывистым и рваным.

В глазах что-то ломалось, разрушалось, рассыпалось на осколки.

– Ты хорош в постели, не спорю, – продолжила фальшивка равнодушно, рассматривая свои ногти. – Но это не значит, что я собираюсь провести остаток жизни в роли любовницы короля, пока он растит ребёнка с другой.

Оберон пошатнулся. Рука соскользнула со стены, колени подогнулись. Он схватился за край гобелена инстинктивно, отчаянно, но ткань не выдержала, оторвалась и упала на пол.

Оберон опустился на колени медленно, словно кто-то перерезал все нити, державшие его на ногах. Ладони упёрлись в холодный мрамор, пальцы расползлись, ища устойчивость там, где её не было.

Голова опущена. Волосы упали на лицо, закрывая глаза. Плечи задрожали мелко, едва заметно.

Он выглядел сломленным.

– Я смертная, Оберон, – продолжила фальшивка, и голос стал мягче, но в этой мягкости не было тепла, только холодная окончательность. – Хоть и Видящая, но мой срок короткий. Пятьдесят, может, семьдесят лет, если повезёт.

Она отвернулась и посмотрела в окно, где солнце заливало сады золотым светом.

– А ты бессмертен. Ты будешь жить тысячи лет. Править, любить других, рожать детей с другими. – Плечи дрогнули, словно от невидимого удара. – И я не хочу… я не хочу быть рядом и смотреть, как ты остаёшься молодым, пока я старею. Умираю… Это жестоко, для обоих.

Оберон не двигался.

Стоял на коленях, голова опущена, дыхание прерывистое и рваное. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух превратился в битое стекло.

– Кейт… – прошептал он наконец, и голос был таким хриплым, таким сломанным, что сердце разорвалось на части. – Прошу…

Но фальшивка не обернулась.

Достала из кармана туники что-то маленькое.

Стеклянный шарик размером с грецкий орех, наполненный мерцающей золотой дымкой, что вихрилась внутри, словно живая.

Портальный шар.

– Помнишь ведьму из Белфаста? – спросила она небрежно, подбрасывая шарик в руке. – Так вот, она тогда дала мне два таких шарика. На всякий случай. Главное, загадать место, где хочешь быть, и… – она щёлкнула пальцами свободной руки, – готово.

Оберон поднял голову медленно, словно каждое движение причиняло боль.

Увидел шарик и замер.

– Нет, – прошептал он, и в слове была мольба, отчаяние. – Кейт, не надо… прошу…

Фальшивая Кейт сжала шарик в ладони.

Золотая дымка внутри вспыхнула ярче и засветилась, как маленькое солнце. Воздух вокруг неё задрожал и исказился. Запахло озоном и чем-то древним, магическим.

Портал начал формироваться медленно, мерцающий и золотой, как расплавленное солнце.

Оберон рванулся вперёд, протянул руку, пытаясь схватить её, остановить.

– Нет! Кейт, стой! – Голос сорвался в крик, отчаянный и разрушенный. – Не делай этого! Поговори со мной! Скажи, что происходит!

Но ноги не слушались. Он пополз вперёд на коленях, волоча себя по полу, протягивая руку, словно мог дотянуться до неё через расстояние, через пропасть, что легла между ними.

– Прошу… – голос сломался полностью, превратился в хриплый шёпот. – Не уходи…

Фальшивая Кейт остановилась на пороге портала и обернулась. Посмотрела на него последний раз.

На короля, стоящего на коленях.

На мужчину с протянутой рукой, с лицом, искажённым болью.

На того, кто когда-то был гордым, высокомерным, непобедимым.

А теперь был просто… сломлен.

Она холодно усмехнулась.

– Прощай, Оберон, – произнесла она, и в голосе не было ни капли тепла.