Назавтра всех, — объявлял я перед тем как уехать, — всех, кто недоволен мной, приглашаю в воеводскую избу говорить без мест. Ежели кто не желает дале под началом моим в ополчении быть, пускай уходит, никакой кары и вины ему за это не будет, пускай бы и это сам приказной голова со всем приказом уйдёт.

На следующий день, с самого утра, я едва успел завтрак проглотить под присмотром Зенбулатова, который обратился в мою мамку, следя, чтобы я ел и хотя бы четыре часа спал, в воеводскую избу заявились приказные головы. Бородатые, в красивых кафтанах, с шитыми золотом поясами, все при саблях в дорогих ножнах и с рукоятками, украшенными костью и камнями.

— Ну натурально бояре, — рассмеялся я, глядя на них, переминающихся с ноги на ногу, не желая начинать говорить разговор. — Да не те, что в Москве сидят, — добавил я, понимая, что словом боярин сейчас друг друга ругают ругательски, — а те, что войска Грозного на Казань с Астраханью да на Полоцк водили.

Стрелецкие головы улыбались натянуто, шутка-то не бог весть какая, но раз шутит князь да ещё и воевода стоять с постными минами не стоит.

— Говорите, с чем пришли, — решительно заявил я. — Недосуг мне долго с вами говорить, в других делах тону, как в пучине морской.

Тут я ничуть не кривил душой, потому что дел с каждым днём только прибавлялось, и казалось, сколько их не переделай, сколько не реши, а поток новых и не думал иссякать.

— Рассылай наши приказы по городам, княже, — заявил мне стрелецкий голова из Шуи Фёдор Каблуков, — стары мы, чтоб по-новому воевать, а отчизне послужить ещё можем. Кои люди у нас из приказов желают из стрельцов в солдаты переверстаться, тем мы мешать не станем, на то приговор наш общий. Запретили даже отцам да братьям старшим детям их да меньших братьям преграду в том чинить.

— Благодарствую вам, господа головы приказные, — поднялся я на ноги и поклонился им. Стрельцы стали ещё неуверенней переминаться с ноги на ногу, чувствуя в моих словах и особенно в показном поклоне какой-то подвох, тайную издёвку, но я поспешил развеять их опасения: — Благодарность моя вам от всей души и поклон низкий за то, что не стали вы учинять смуту в ополчении нашем. Смута малая опасна так же как и великая. А коли готовы служить отчизне так, как умеете, за то и поклон мой вам от всего народа и от меня, воеводы.

Распрощавшись, стрелецкие головы поспешили покинуть воеводскую избу. Конечно, распределять по городам их будут довольно долго, но и сборы приказов дело небыстрое, так что готовиться к дроблению надо заранее, чтобы определить самим кому куда отправиться, когда в слободу придёт дьяк с грамоткой.

[1]Тур (тура, габион; франц. gabion от итал. gabbione — большая клетка), в фортификации цилиндрическая корзина без дна, сплетённая из хвороста и кольев, в которую засыпалась и утрамбовывалась земля. Поставленные в ряд туры применялись в качестве укрытия, стены, от пуль и снарядов противника. Также использовались для устройства насыпных укреплений (устанавливались под наклоном внутрь насыпи)

Когда же они ушли, ко забежал Репнин, тут же велев затворив за собой дверь. Это было настолько на него непохоже, что я не успел удивиться. Репнин же подошёл к столу и склонившись прямо к моему уху проговорил:

— Тебя воевода Иван Ульянов хочет видеть, — не очень понятно высказался он. — Говорит, дело у него до тебя.

— И какое дело у этого Ульянова ко мне может быть? — не понял я.

— Ты на тот год продал аглицким немцам через ихнего начального человека в Москве, Горсея, пушную казну, — ответил Репнин, — а теперь Ульянов с тобой вести дело желает, потому как ты всё по чести оценил и товара ни единого пупка не утаил.

Я отлично помнил большую меховую сделку, которую провёл перед самым началом Смоленского похода, позволившую мне оплатить наёмников Делагарди. Но как связан английский лорд Горсей, глава Московской компании, купивший их у меня, с неким Иваном Ульяновым я решительно не взять в толк, что и высказал Репнину.

— Да в том дело что тот Иван Ульянов, — пояснил воевода, — быть может, и Иван, да только Мерриком его кличут в аглицкой земле. Он тоже из Московской компании, заправляет в коей тот самый Горсей, что ещё при Грозном на Москве объявился и кому палаты поставили. Этот самый Меррик с детства у нас живёт, бороду не бреет, хоть и не православный, а в храм ходит к службе и русское платье носит, потому как к причастию допущен. Вот и зовётся у нас на русский лад Иваном Ульяновым.

— И чего он от меня хочет? — спросил я.

— Не сказал моим людям, — пожал плечами Репнин. — Приехал то ли из Вологды, то ли вовсе из Архангельского острога, с обозом железным, пришёл ко мне на двор, сказался собой да и признали его, и заявил, что до тебя у него дело есть. А какое-такое дело, он только тебе, княже, говорить будет.

— Алферий, — бросил я Зенбулатову, поблагодарив Репнина, — вели позвать князей Пожарского, Литвинова-Мосальского, Елецкого и Хованского-Большого. Ежели кто скажется занятым, что хочешь говори, но хотя бы одного князя мне добудь. Для чего вызываю в воеводскую избу не говори, скажи только, князь Скопин велел — этого довольно будет.

Я не желал встречаться с англичанином без свидетелей, потому что после это может выйти боком. Мало ли какие слухи распространять про это станут, а такие самовидцы как князь Пожарский или Мосальский или Хованский или Елецкий, кто угодно, моим словам веса добавят.

Приехали только Елецкий с Мосальским, князь Пожарский с малым отрядом конных копейщиков, которые ему полюбились сильно, округу объезжал — и ратникам тренировка, и люди увидят выборных детей боярских в крепких бронях да на добрых конях, а это тоже важно. Люди должны видеть кто за них сражаться станет, и воины эти должны выглядеть более чем внушительно. А кто у нас внушительней выборных детей боярских из конных копейщиков. Хованский же отговорился тем, что коли нет в нём лично особой нужды, так он делом займётся, а лясы точить в воеводской избе не про него. Но и двух князей мне вполне хватило как свидетелей, люди он проверенные и уважаемые.

Усадив их