— так он на немецкий манер называл Новгород, — есть свои дворяне, которые присягнули брату вашего величества. Пора бы им на деле показать чего стоит верность.

— Что-то мне подсказывает, Мансфельд, — невесело усмехнулся Густав Адольф, которому вино показалось горьковатым, — что цена её невелика.

И всё же несколько гонцов из тех же хаккапелитов отправились к генералу Горну в Новгород с приказом собрать присягнувших принцу Карлу Филиппу дворян и отправить их навстречу шведской армии. Из четверых гонцов в Новгород добрался только один, по дороге он лишился обоих заводных коней, поморозил пальцы на ногах так, что врачи всерьёз думали отнять их, однако доставил приказ его величества генералу Эверту Горну, командовавшему шведским гарнизоном Великого Новгорода.

Выслушав гонца, Горн отправил его греться и приходить в себя, а сам велел слугам пригласить к нему новгородского воеводу и соправителя своего князя Одоевского. Горн отлично понимал, без воеводы ему с городом не справиться, слишком мало в Новгороде осталось шведов и наёмников, даже с отступившими из Ладоги и прочих городов, присягнувших теперь новому самозванцу. Горну нужны были здешние дворяне, как опора власти, и теперь пришло время проверить их верность. Ту самую, в которой сомневался его величество, да и сам генерал Горн верил в неё не сильно больше.

— Что за дело у тебя до меня, воевода? — без особой приязни поинтересовался у него Одоевский, обращением подчёркивая разницу между ними. Одоевский был князь, Горн же по его мнению оставался всего лишь служилым дворянином, никакого понимания о воинских званиях Одоевский не имел и слово фельдмаршал[1] для него был пустым звуком.

Горн русский язык так и не освоил и потому общался через монаха-толмача, знавшего немецкий и латынь. Правда, как подозревал шведский генерал князь Одоевский говорил по-немецки, однако никогда с ним на этом языке не разговаривал.

— Мой король, наш общий сюзерен, — ответил ему Горн, — требует от Новгорода собрать дворянские отряды и помочь его войску, которое движется на помощь городу, в борьбе с разбойными казаками и стрельцами, перебежавшими к новому самозванцу.

— Что, — развеселился Одоевский, выслушав толмача, — задали казачки Ивашки Заруцкого вам перцу! Он хотя и воровской казак да драться умеет славно.

— Ваше злорадство неконструктивно, — задал весьма серьёзную работу толмачу Горн, — и не даёт ответа на мои слова. Надеюсь, несмотря на него, новгородские дворяне соберутся и выступят в поход навстречу королевскому войску в кратчайшие сроки.

— Ну воровских казаков погонять — это дело завсегда милое, — кивнул Одоевский. — Много желающих найдётся, казаки-то ещё и крестьян грабят немилосердно на землях тех, кто за Новгород стоят. Да только одна закавыка тут получается. Ведь крест Новгород целовал не королю Густаву, а брату его меньшому — королевичу Карлуше. Едет ли он с войском в город, принимать, наконец, присягу нашу и верность?

— Об этом ничего в письме его величества ничего нет, — честно ответил Горн, — однако его величество после безвременной кончины их с принцем Карлом отца, короля Карла, является опекуном юного принца, и примет присягу города от его имени.

И нечего возразить было Одоевскому, потому как всё по уложению и уговору, старший родич приходит за меньшого принимать владение. Да только все помнят со времён раздробления единой Руси, как оно бывает, возьмёт старший город или иное владение от имени младшего, а придёт срок, отдавать не спешит, и начинается кровавая усобица. Не хотелось бы ничего такого Одоевскому, да только деваться некуда. Город, подстрекаемый им самим да при полной поддержке митрополита Исидора, присягнул свейскому королевичу Карлу, и отказываться от присяги, когда по всей округе шастают казаки Заруцкого, а третий вор вот-вот с Псковом договорится и тот откроет ему ворота, никак нельзя. Тем более что и сильное королевское войско, которое только и может навести порядок, совсем близко и страдает от наскоков казаков Заруцкого. Войско сильное и справится без новгородских дворян да детей боярских, да только после сам король, опекун принца Карла, которому Новгород крест целовал и на верность присягнул, спросит у Одоевского, где были те дворяне да дети боярские, когда нужда в них была. И спросить он может весьма сурово, это князь отлично понимал. Так сурово, что и головы лишиться можно запросто.

— Со всех окрестностей людей долго собирать, — признал воевода, — но тех, кто в Новгороде, за день соберу, поставлю над ними меньшого воеводу и отправлю наперехват казакам, чтоб не чинили более разбоев на пути войска королевского. И общий сбор объявлю именем королевича Карла, потому как, мыслю я, без наших конных дворян да детей боярских туго придётся даже сильному войску.

— Вы верно мыслите, воевода, — кивнул Горн, — со сбором лучше поторопиться, потому что его величество в своём письме особенно подчёркивает срочность. И не сомневается в вашей способности собрать людей ему в помощь в кратчайшие сроки.

Ничего подобного в письме, конечно же, не было, а были те самые сомнения в верности новгородских дворян, и Одоевский понимал, что Горн кривит душой, говоря это. И Горн понимал, что Одоевский всё понимает, однако сказанного не воротишь, да и нужды нет. Немного лицемерия лишним не будет.

Вернувшись к себе в воеводскую избу Одоевский тут же велел дьякам скликать дворян, да писать грамоты о сборе войска.

— А кого воеводами писать? — спросил старший дьяк, руководивший всем писчим хозяйством воеводской избы и крепко державшим его в вечно измазанном чернилами кулаке. Правда этого чернильного кулака многие в избе испробовали за леность и нерасторопность, и знакомые с дурным нравом дьяка спешили делать всё споро, чернильницы у подьячих всегда были полны, а перья остро наточены.

— В городовой полк, — распорядился князь, — Бутурлина Клепика, пущай фамилию оправдает опосля Грани-вора. А как до сбора дело дойдёт, да дворяне с детьми боярскими приедут, там и решено будет, кого над ними ставить.

Старший дьяк кивнул и принялся раздавать указания младшим дьякам и подъячим. А случившийся в избе в тот час Василий Бутурлин прозваньем Клепик ушёл с воеводой в его палату и там завёл с ним далеко не самый приятный разговор.

— Сталбыть, идти на помощь свеям, — сказал он, и дождавшись молчаливого кивка Одоевского, продолжил: — Без охоты пойдут дети боярские воевать за свейского короля.

— Так не столь за него, — возразил ему Одоевский, — сколь бить воровских казаков Заруцкого, что землю разоряют новгородскую и у