* * *

Восьмого они лежали над сквозной дорогой с рассвета.

Дорога с ночи стала другой: по ней шли уже не порожняком и не гуртом, а плотно и в обе стороны, и это значило, что тыл здесь установился и что своих западнее Оскола больше нет.

К девяти прошла колонна с охранением. В середине её шла легковая.

Воронин повёл бинокль и на двести шагов увидел лицо — единственное лицо противника за семь суток. Немолодой, в очках, без фуражки, сидел сзади. На коленях у него лежал портфель, и он придерживал его ладонью на ухабах.

Портфель.

Всё, за чем он был сюда послан, ездило по этой дороге каждый день и придерживало себя ладонью, чтобы не свалилось на пол.

Он опустил бинокль.

Взять её было можно и сегодня. Пять человек, если развести по времени, и полверсты открытого до промоины. И одиннадцать фамилий, из которых до темноты дошли бы не все, и вода, посчитанная на четыре часа.

— Товарищ капитан? — шёпотом спросил Бирюк, не отрывая глаз от дороги.

— Записывай время. И знак на дверце.

Он подождал, пока хвост колонны втянется за перегиб.

— Следующий выход не за наблюдением. За человеком и за тем, что человек везёт.

— Двадцать вёрст по июлю, — сказал Третьяк, лежавший левее. — Живого не довезём.

— Портфель довезём.

Воронин вытянул руку и стал чертить пальцем в пыли: дорога, перегиб, промоина, столб с оборванным проводом. Потом отметил точкой место, где надо стоять, чтобы взять машину и уйти.

Ладонь он не поднёс. Схема осталась лежать в пыли, и её сдуло не сразу.

Глава 7

«Язык»

Район заняли в час ночи. На позицию легли в половине четвёртого, за час до света и за шесть часов до того, как она понадобилась.

Петля грейдера обходила старую МТС — четыре стены без крыши, бетонная яма, куст бузины в яме — и уходила под уклон к трубе, пропускавшей воду из оросительного канала. Канал был мёртвый с довоенных лет, но воду в нём держали для скота, и вода в нём стояла.

По прежней дороге легковая ходить перестала на третий день. Тыл сдвинулся вслед за фронтом, комендатура с перекрёстка ушла южнее, и вместе с ней ушло всё, за чем они там лежали. Район пришлось переносить на двадцать вёрст, и первые сутки на новом месте они не работали вовсе: ходили ногами и искали воду.

Это стоило трёх ночей.

Воронин отдал их без спора, потому что сам же и назначил такой порядок седьмого числа, в балке, при всех.

Промеряли вдвоём. Калинкин шёл первым и считал шаги вслух, себе под нос; Кондратьев шёл следом, отставая на десять, и считал молча. У трубы они сошлись, и Калинкин назвал число.

— Двести двадцать.

— Двести восемнадцать, — отозвался Кондратьев.

— Ещё раз.

Прошли ещё раз, в обратную сторону. Сошлось на двухстах двадцати.

Только после этого Воронин записал цифру на обороте бланка. Убирая бланк, он нащупал в кармане сложенную вдвое бумагу, поправил её и застегнул карман. Мальчишку он поставил на промер за ровный шаг — единственный в части. Связным его больше не ставили нигде.

Наряд он объявил в яме, сидя на бетонном приступке.

— Первый наряд: я, Кондратьев, Сошко, Савчук, Дегтярёв, Калинкин. Второй, на охранении и на дороге, — Третьяк. Свисток у Кондратьева, второй у Третьяка. — Он подождал. — Третьяк, троих твоих беру. Тебе на дорогу хватит двоих.

Третьяк развязал узел на ремешке и стал вязать заново.

— Хватит.

— И ещё. Ты нас в работе не видишь и на выстрелы не идёшь. У тебя дорога.

Бирюк лежал у грейдера четвёртые сутки и приносил одно и то же: час, знак на дверце, охранение. Легковая проходила петлю не каждый день. За четверо суток — дважды: тринадцатого и пятнадцатого, оба раза между восемью и девятью, и оба раза с одной и той же машиной подвоза в хвосте.

Третьяк подтвердил интервал со своей стороны и добавил, что у шлагбаума за низиной машины отмечают в тетради, а на разгрузке в хуторе квартирьера ждут к десяти.

Значит, отзыв по линии пойдёт где-то около одиннадцати. Значит, у них два часа с небольшим от первой машины до того, как кто-то начнёт спрашивать по проводу, где он.

Воронин прикинул это дважды и оба раза получил одно и то же.

— Руденко.

Механик поднялся из темноты.

— Полуторку выведешь к броду. Заводить накатом, со ската, фар не жечь. Поставишь в лозняке, где я скажу, и вернёшься пеший. К свету будь у трубы.

Руденко подумал ровно столько, сколько ему требовалось, чтобы понять, что запрет, который держал часть с первого дня на юге, сейчас сняли.

— След останется, товарищ капитан.

— Останется. — Воронин провёл по земле носком сапога, пробуя грунт. — Половину этих вёрст пройдут колёса. Иначе не довезём.

— Машина одна останется.

— Одна. Ты мне нужен на дороге.

Четвёртого числа он отказался брать живого именно потому, что двадцать вёрст по июльской жаре не проходят с чужим человеком на руках. Арифметика с тех пор не изменилась. Изменилось одно: плечо он выставил до работы.

Савчук работал до трёх.

Он не подрывал. Он спустил воду из канала на настил над трубой, подмыл насыпь снизу, с обратной стороны, и разровнял верх так, чтобы утром это читалось просадкой после ночной воды. Капсюли он в ту ночь пересчитал касанием, как считал всегда, и не тронул ни одного.

— К утру сядет? — спросил Воронин.

— Сядет. Не под первым. Как разобьют колею.

Тяжёлые по грейдеру шли с рассвета.

Перед выходом на позицию Сошко обмотал котелок портянкой, а подковки на сапогах залепил глиной. Кондратьев прижал затвор ладонью и спустил его тихо, придерживая.

Воронин лежал в посадке лицом к трубе и не шевелился, пока не рассвело настолько, что стало видно дорогу.

Тело держало. Оно вообще перестало быть предметом отдельного внимания где-то к концу июня, и он поймал себя на этом только сейчас, лёжа в сухой траве: он больше не проверял его, как проверяют чужую вещь. Проверял он теперь дорогу.

За перегибом, в полутора верстах, там, где восьмого числа он чертил пальцем по пыли, стоял пост. Пыль там давно смело.

* * *

Полотно село в семь сорок, под гружёным трёхосным.

Задние колёса ушли по ступицу. Машина легла на