стёр обе ладони, но не сказал, а показал их только Дегтярёву, и Дегтярёв молча оторвал ему полосу от подкладки.

Сошко носил левой. Правой он придерживал, и придерживал уже увереннее, чем две недели назад.

Когда последний ящик встал на место и Шанько полез крепить его проволокой, Озерова спустилась с платформы и остановилась рядом, отряхивая ладони.

— Всё погружено, товарищ капитан. Двадцать два места, приёмник и запасной комплект — в третьей теплушке, при мне. — Она помолчала. — Я в Москве прожила двадцать один год и дальше Загорска не ездила.

— Испугались?

— Нет. — Она смотрела вдоль путей, туда же, куда потом будет смотреть Третьяк. — Я подсчитала, сколько мы будем без стационарного питания, и это единственное, чего я пока не решила. Остальное решается на месте.

К девяти подали паровоз.

Воронин обошёл состав в последний раз, проверил крепление на платформах, заглянул в каждую теплушку и вылез обратно на насыпь, где стоял Третьяк с вещмешком у ноги и смотрел на юг вдоль путей — туда, где рельсы сходились и дрожали в поднимающемся мареве.

— Далеко, — сказал сибиряк.

— Двое суток ходу, если не будут держать на разъездах.

— Я не про то, товарищ капитан.

С товарной прибежал посыльный, отдал пакет и убежал обратно. Воронин распечатал, прочитал две строчки и сложил вдвое.

Сводка была короткая: тридцатого июня противник силами до армии перешёл в наступление из района Волчанска.

Второй удар. Ровно там, где он позавчера вписал его в бумагу, и ровно тогда, когда сказал, — и Судоплатов, читая эту сводку у себя, сейчас, вероятно, подумал о нём то же, что подумал бы всякий на его месте: этот опять сошёлся.

Воронин стоял на насыпи с бумажкой в руке и думал о другом.

Он думал о том, что сбывшееся слово ничего не отменяет и никого не спасает; что оно только двигает людей — и вот они, эти люди, грузятся сейчас в три теплушки, и он знает по фамилиям всех двенадцать, и ни за одного из них ему до сих пор не приходилось отвечать по-настоящему; что там, куда они едут, будет пыль, безводье, отход и всё то, чего он не написал ни в одной из двух своих бумаг; и что впервые за полтора года он едет не туда, где помнит каждую дату, а туда, где ему предстоит своё знание доказать чужими ногами.

Паровоз дал гудок и дёрнул состав.

Воронин закинул вещмешок в теплушку, поднялся сам и сел в дверном проёме, свесив ноги наружу, — так, чтобы видеть уходящее.

Москва отодвигалась медленно: пакгаузы, водокачка, зелёный откос, женщина с флажком, бабы на картофельном поле у самой насыпи, поднявшие головы.

Потом всё это кончилось, и пошло поле.

Глава 6

«Пыль»

Он считал их по головам, пока они спрыгивали.

Прыгали неловко, с высоты — платформы стояли на глухом пути, где до земли было почти в рост. Двенадцать. Он досчитал до двенадцати и больше в этот день их не считал.

Мимо, на восток, шёл встречный: платформы под брезентом, станки, обвязанные проволокой, люди на тормозных площадках. Состав тянулся долго и шёл медленно, и все двенадцать проводили его глазами, потому что он шёл туда, откуда они приехали.

Разъезд был без имени. Щит у водокачки, номер, стрелка, будка. Дальше на запад линия не работала, станция впереди не принимала, и то, что их довезли хотя бы сюда, следовало считать удачей.

Ушли из Москвы тридцатого утром, шли двое суток. Здесь состав кончился.

Рампы не было. Руденко сложил накат из шпал, встал внизу и стал командовать; Кондратьев отошёл на два шага и повторял его команды строевым голосом, отчего они звучали медленнее, чем нужно. Первую полуторку скатили за четверть часа. Вторую — вдвое дольше, потому что накат повело.

Земля у путей была чёрная, перетёртая в пудру. Полуторка встала на ней колёсами, дала газ, и над разъездом поднялось коричневое.

— Далеко видать, — сказал Бирюк, глядя не на машину, а на воздух над ней.

Воронин посмотрел туда же и велел глушить.

Комендант разъезда оказался пожилым, в застиранной гимнастёрке, и знал всё. Он знал, что вчера прошли на восток три эшелона с ранеными, что позавчера кто-то видел мотоциклы у переезда, что в Осколе немец с сегодняшнего утра, что связи с Осколом нет с полудня и что за Горшечным наши в кольце со вчерашней ночи и пробиваются на восток. Половина этого была слухом, и он сам это знал.

Карта у него была склеена из двух листов, и по стыку названия не сходились.

— Вот тут, — сказал он, ведя ногтем по бумаге, — Каменка. Или Каменка вот тут. Их две.

— Дороги какие?

— Дороги. — Комендант подумал. — Шлях на Каменку и шлях на Богословку. Обе сквозные. Больше нет ничего, балки одни.

Ни одного приказа он не отдал и отдать не мог. К вечеру его тоже не стало слышно.

Задача пришла своим каналом. Озерова приняла её в четвёртом часу, за железным сараем, где Шанько уже вбил в сухую землю штырь и лил на него из фляги, потому что земля не брала.

Слов было немного. Установить, что идёт по двум сквозным дорогам: состав, интервалы, темп. Отработать узкое место. Доносить. Район — на месте.

Воронин сложил бланк и сунул за отворот.

Про то, зачем это на самом деле нужно, в бланке не было ни строки, и он не собирался объяснять. Он сказал только одно — и сказал так, чтобы это было указанием, а не разъяснением:

— Полотно не рвём. Людей не жжём зря. Наверх наша бумага без номера соединения не пойдёт, а номер соединения на дороге не валяется.

Круглов в это время мерил пристанционный пустырь. Он делал это без спроса: прошёл до бурьяна на дальнем краю, вернулся и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Полторы.

Никто не переспросил и не поправил. Мерить, кроме него, было некому.

Дегтярёв сидел на корточках у колеса, разламывал хлеб на две ровные части и одну убирал в мешок.

К темноте они перешли в балку в версте от путей. Балка была узкая, сырая на дне, с зеленью — единственная зелень на видимом свете, — и в ней держалась прохлада, которой наверху не осталось с полудня.

Воронин присел на откосе и подозвал Кондратьева.

— Сигнал отхода. Один свисток или два?

—