— Две перебежки.

Воронин построил на этой цифре отход и проверять её не стал, потому что мерить, кроме Круглова, было некому, а темноты оставалось на два часа.

Шли до четырёх. На третьи сутки он ждал, что откажут колени. Колени не отказали — он всё считал их своими сорокалетними, а они были чужие и об этом не знали.

К рассвету пятого он вывел их на скат в двух верстах от дороги, потому что до балки было не дойти, потому что рассвет в июле приходит в четвёртом часу, потому что дорога внизу оказалась занята с ночи и обойти её было уже нельзя, — и потому лечь пришлось там, где ложиться не следовало.

Легли.

* * *

Внизу встали повозки. Стояли долго. Чинили колесо.

Солнце пошло вверх. Мел под животом накалился.

Пулемёт наверху был вкопан. Его поставили ночью. Значит, ждали не их. Значит, тут ходят.

Воронин смотрел на пулемёт. Расчёт менялся. До темноты — двенадцать часов. Воды — на четыре.

Он решил уходить. Два коротких.

Кондратьев поднял Дегтярёва и пошёл. Круглов встал не сразу. Привстал, глянул на скат. И побежал.

Первая перебежка. Легко. Вторая — длиннее.

Пулемёт взял их на второй.

Круглов лёг. Поднялся. И пошёл дальше — не бегом, а тем самым обычным своим шагом, которым он мерил пустырь, десять шагов, одиннадцать, и пыль от очереди шла по мелу строчкой, догоняя.

— Ложись!

Не услышал. Ветер шёл в другую сторону.

Третья перебежка. Её не было в счёте. Он упал за двадцать шагов до щели.

Воронин пополз. Строчка легла впереди. Ближе. Мел брызнул в лицо.

Он дошёл до места, где было видно. Круглов лежал на боку, и один сапог стоял торчком. Живот.

Воронин смотрел три секунды. Двадцать шагов. Открытое. Пулемёт.

Он не пошёл.

Внизу стояли лошади. Он лёг на локоть, положил ствол на край промоины и ударил по упряжке. Лошади понесли. Повозка легла набок, встал столб, и пыль накрыла створ.

— Пошли! Пошли!

Ушли под своей же пылью. Кондратьев тащил Дегтярёва за ремень.

Щель. Дно. Мел. Пусто.

* * *

Тело забрали в ночь на шестое, в третьем часу, когда повозки внизу снялись.

Несли вчетвером, меняясь; до балки было четыре версты, и на них ушло всё, что оставалось от темноты.

Хоронили в промоине под меловым выходом. Копали ножами и сапёрной лопаткой Савчука — вторая группа вернулась к утру, — потому что грунт был твёрдый и лопатка одна.

Знака не ставили. Ставить знак значило показать место.

Кондратьев копал, а Воронин держал список.

В списке было двенадцать фамилий. Одну он вычеркнул сам. Привязку Кондратьев сделал карандашом на своём листке: от столба с оборванным проводом столько-то к югу, промоина третья от кургана.

Карман был вывернут — его обыскали ещё днём, пока он лежал на открытом. Искать там было нечего: документы и медальоны Воронин собрал сам перед выходом, и мешочек остался в машине при узле.

Отправлять было нечего.

Извещение Воронин заполнил на дне балки, при свете от прикрытой шинелью коптилки, и подписал: «С. Рябов». Рука вывела это, не задержавшись; он и сам не задержался.

Флягу Круглова нашли полной.

Он стоял тогда в прикрытии и не пил.

Воду разделили на всех, по глотку, и чья это фляга, не сказал никто. Дегтярёв достал из мешка отложенную половину и подержал в руке. Класть её было некуда. Савчук, приняв свой глоток, сказал в сторону, что на узком месте у него всё стало как надо и что заряд они не увидят и не услышат никогда.

Узел развернули в той же балке, на суходоле, и земля опять не брала.

Шанько вбил штырь и посмотрел на Воронина. Воронин отцепил свою флягу и вылил на землю всё, что в ней было.

Сеанс шёл девять минут.

Донесение он составлял сам и составил его коротко: две сквозные дороги, состав движения, интервалы, время прохождения от ориентира до ориентира; знаки на бортах; за колёсной колонной с отставанием до полусуток — пехота на конной тяге; между остриём и телом — разрыв.

Он перечитал бланк и вычеркнул два числа, которые взял у коменданта.

Внизу, последней строкой, он вписал, кто принял и обработал материал.

Озерова прочла бланк перед передачей и эту строку вычеркнула.

— Товарищ капитан. Лишние знаки — лишние секунды в эфире. Секунды — это пеленг.

Спорить было не с чем. Он забрал бланк и переписал начисто без последней строки, и в этот раз ему даже не пришлось решать, спорить или нет.

Ответ пришёл через сутки, седьмого, и был он в одну строку: принято к сведению, условие прежнее.

Никто по этому донесению никуда не двинулся, и он этого и не ждал.

Лыков снял очки и попробовал протереть полой. Пыль на стёклах не стиралась, а размазывалась, и он надел их так.

— Товарищ капитан. Возьмите меня на выход. Хоть раз.

— Нет.

— Я не про сейчас. Я вообще.

— Я тебе сказал когда. — Воронин забрал у него бланк квитанции. — Ты этого дня себе не желай второй раз.

В ночь на седьмое он прошёл тот скат сам.

Он прошёл его от щели до места, где лежал Круглов, обычным своим шагом, считая. Насчитал вдвое.

Он мерил через то же марево, в котором сам днём принял гурт за гусеницы.

Постоял. Прошёл обратно, считая ещё раз. Вышло то же самое.

Утром он собрал обе группы в балке и говорил три минуты.

— Днём не идём. Никуда и ни за чем. Днём лежим, хоть бы горело.

Он говорил в дно балки, где ночь ещё лежала, и ни на кого не поднял глаз.

— Дальше. Больше ни одной цифры со слов. Ни от кого, ни от меня. Только ту, которую кто-то прошёл ногами, а второй проверил.

— Товарищ капитан, — сказал Третьяк, — так у нас на выход суток не хватит.

— Не хватит. Значит, будем выходить реже.

— Ещё. В новом районе первые сутки — на глазомер и на воду. Связным зелёного не ставить. Группы разводить по времени и по месту, сбор по одному ориентиру не назначать.

Он помолчал.

— Сигнал отхода — два коротких. Отмена голосом на ходу не идёт: против ветра её не слышно. Кто видит пулемёт — поднимает руку и держит, пока все не лягут. Кондратьев.

— Я.

— Свисток у тебя. И у Третьяка. Больше