плясало солнце в разноцветных стеклышках, сияло золотом шитье на боярских шубах. Резные посохи, обложенные золотом, пускали солнечные зайчики на полированный каменный пол. В самой глубине палаты на троне сидел царь Берендей.

Иван отца десять лет только на парсунах видывал, потому всмотрелся, пытаясь разглядеть в крепком седобородом мужчине родителя. Тот тоже смотрел пристально в ответ. Смотрели они друг на друга и… находили общее. Василиса-то Микулишна светленькая была. Кожа белая, глаза голубые, косы русые… Конечно, матушка-царица косы под убрус али под фату шелковую прятала, да и дома распустехой не ходила, но любил маленький Иван ее косами играть, вот и запомнил, что светлые они, как чесаный лен.

Царь же Берендей в юности, видно, был черноволос да кудряв. Глаза имел карие, кожу смуглую – потемневшую в походах да битвах юности. Сейчас седина густо посеребрила кудри, кожа побледнела, а глаза утонули в сеточке морщин, и все равно царь был крепок и умен.

Увидел в младшем сыне то, что не каждый бы разглядел – и сходство с собой, и стать, и удаль, а пуще того – ниточку той силы, что Ивану от матери перепала.

– Рад видеть тебя, сын, – гулко произнес царь, и слова его эхом разнеслись по палате. Кое-кто из бояр даже выдохнул.

Все же не каждый верил, что царевич вернулся настоящий. А с другой стороны – за десять лет никто в царицын терем попасть не сумел, а этот молодец, по слухам, зашел, вышел и велел себе еду нести да рухлядь.

Царю-то батюшке первым делом донесли, как только Иван на воротах появился. Терем-то младшего царевича пожгли и не восстановили! Пепелище старшие братья поделили – один новую башенку там поставил, второй склад али поварню – не поймешь.

Нахмурился Берендей, как донесли до него весть о появлении младшего сына. Да и царевич не блещет добротой! А ну как сцепятся? Экая силища разом! Вот и притихли бояре да в посохи свои вцепились. А сами смотрят да слушают – что-то будет?

– И я рад встрече, отец! – сказал Иван, скользнув взглядом по стоящим чуть ниже трона креслам.

И трон у батюшки одиночный – для царицы места нет, и пониже только два кресла стоят – для старших царевичей.

– Слышал, ты царицын терем занял? – с ноткой недоверия спросил сына Берендей.

– Так и есть! – просто ответил Иван, не желая никому объяснять, отчего перед ним распахнулись кованые ворота. Кому надо – сами знают, а остальным – незачем.

– Навещу тебя на вечерней заре! Вели морсу ягодного припасти! – строгим тоном сказал царь, а Иван услышал иное. Поговорить наедине надобно. Без ушей лишних. А где это лучше сделать, как не в тереме, в котором ни одной души человеческой, окромя самого Ивана?

– Велю, государь! – поклонился сын.

Вот и поговорили.

Глава 13

Глава 13

Вышел Иван из палат царских, а братья его – тут как тут.

Один нос задрал, второй голову опустил, как баран на новые ворота. Уж неизвестно, что они собирались младшенькому сказать, да только их спешно позвали в палаты царские.

Пришлось старшим царевичам уйти, а Иван хмыкнул тихонько, да и пошел к себе в терем. Некогда с братцами разбираться. Пока. Ему еще мастерскую устроить надо да разузнать, где в городе можно прикупить разных мелочей нужных.

На закате шишимора знакомая подергала Ивана за рукав:

– Царевич, царевич, царь-батюшка у ворот стоит, дожидается!

Еле оторвался Иван от своей задумки – лука-самострела. Но делать нечего – обтер руки тряпицей, лицо под рукомойником ополоснул и пошел встречать родителя.

Царь Берендей и впрямь у ворот стоял. Да не в царском наряде, а в простой рубахе да портах, словно только из бани вышел или в баню собрался. А может, вид сделал да сюда сбежал.

Иван молча отворил калитку, давая разрешение на вход, и царь… отец вошел. Оглянулся, откашлялся, сказал:

– В терем не пойду… Не хочу воспоминания добрые портить. Давай в саду посидим!

Царевич молча пошел по тропинке, ведущей в садик. Он как Сивку-Бурку туда отправил траву “косить”, так и не заглядывал.

А между тем кадавр добросовестно расчистил лужайку, которую ему указал полевичок, и уже подстригал вторую, шумно фыркая за кустами. На краю очищенного от травы пространства обнаружилась кованая скамейка, а напротив – яблоня. Невысокая, раскидистая, вся увешанная зелеными еще яблочками.

Сели отец с сыном на лавку и молчали долго, глядя на яблоньку. Потом царь заговорил:

– Вот что, сын, коли мать тебе этот терем оставила – живи. Содержание тебе положу прежнее, слыхал, диплом ты получил, можешь чем хочешь заниматься. Только в дела мои царские – не лезь!

Иван склонил голову, раздумывая – рассказать ли отцу о том, что в дороге видел да слышал, и… промолчал.

– Дозволишь ли, батюшка, в городе мастерскую открыть? Я техномаг, диковинки магические создавать да чинить умею. В пути немало такого встречал, да только поломанного, чинить некому.

– Коли любо тебе это дело – дозволяю! Но все – сам! В казне все на год вперед посчитано, лишних денег нет.

Иван только кивнул спокойно.

В себе он был уверен. С голоду при царском дворе не пропадет, одежды на первое время хватит, а там видно будет. Хотелось ему матушку первым делом навестить, да понял царевич, что не все тут так просто. Он ведь не знал даже, в какой монастырь Василиса Микулишна отбыла “на богомолье”, и у отца спрашивать не хотелось. Видно, не одна черная кошка между царем и царицей пробежала, раз Берендей даже в терем ее зайти не желает.

– А яблоню сию береги, – царь кивнул на деревце, – не простые на ней яблоки, молодильные. Как созреют – не откажи отцу в корзинке.

Иван с интересом взглянул на деревце. Вот бы никогда не подумал. Как это молодильные? Надо бы феномен изучить.

– Не откажу, – кивнул царевич, – не держу на тебя зла, отец. Спасибо, что сам поговорить пришел…

– Ты мой сын, – тяжело уронил Берендей, – кто бы чего ни болтал – не верь. Желающих нас поссорить много будет. Тем более…

Иван вскинулся, но Берендей махнул рукой:

– Неважно все. Пойду я. Устраивайся.

И ушел.

Царевич посидел еще на скамейке, разглядывая яблоньку, и пошел ужинать. На сей раз ему кушанья прислали побогаче – осетрину паровую, уху тройную с икрой