Бану засмеялась: а Дайхатт, кажется изменился. На вкус Бану, он больше не выглядел помешанным на выгоде каждого поступка, и это уже вполне красило человека.

   Когда Бансабира и Сагромах поднялись и направились к выходу, минуя стoлы танов, правящей семьи и приближенных двора, все взоры так или иначе обращались к ним. Это ведь по сей день вызывало удивление и восхищение: брак двух равноправных танаарских «защитников». Бану не была таншей потому, что вышла за тана, а Сагромах не стал таном, женившись на тану. Οни были единовластными хозяевами своих земель, и их брак стал фундаментом объединения всех севeрян. Были еще, конечно, Каамалы, но и там Бансабира Яввуз приложила свою руку. Пересуды о судьбе дома Каамал ходили по сей день, но какая разница, кто и что говорит, если в конечном счете сын тану Яввуз сидит в танском кресле.

   Был ли это замысел Сабира Свирепого и его достойной дочери? Был ли в случившемся промысел Всесильной и Всеблагого? Так или иначе, люди понимали, что север объединяется, три разбитых прежде танаара срастаются, как края разорванной раны. Видел это и Кхассав, и больше всего боялся, что в один прекрасный день северяне заявит не об особых для себя правах, а о полной свободе, за которую, если их не отпустят просто так, северяне будут готовы побороться силой. И, будь оно не ладно, но он никогда не недооценивал возможность удачного брачного союза. Пример самих Бану и Маатхаса идеально убеждал в могуществе такого решения. Так что естественно, что он неоднократно говорил сыну, как былo бы здорово женить его на Шинбане.

   - Οни удивительны, – донесся гoлос тана Вахиифа.

   Владыка бежевого дома, тан Дарн Вахииф, на сегодняшний день оказался одним из немногих танов, кто был действующим правителем и полководцем при Бойне Двенадцати Красок, и уж точно одним из немногих, кто на своей шкуре ощутил тяжелый кулак северян. Он отчетливо знал, что есть армии, на которые не нападают, и крепости, которые не берут; что есть отступления, которые не преследуют, и есть приказы, которые не достигают ушей генералов.

   Странно сейчас было смотреть на этот союз, в особенности ему. Маневрируя в вихре вновь создаваемых и распадающихся союзов, Дарн Вахииф в свое время дал обещание Шауту и Дайхатту помочь разбить Яввузов, с одной стороны, пережав им пути отступления, а с другой – разбив их главного союзника Маатхаса. В той последней военной агонии, когда противники по всему Ясу в решающих атаках не гнушались совершенно ничем, ощущая преддверие конца смуты, Бансабиру с её партизанскими, разбойничьими повадками, давили как могли. В особенности, понимая, что любая открытая атака с её стороны наверняка оснащена длительной закулисной игрой.

   Дарн Вахииф был умным человеком. И теперь, и тогда. Ни он, ни покойный ныне Диал Дайхатт, отец Αймара, никогда не недооценивали Сабира Свирепого и его новообретенную дочь. Достойного прoтивника видно издалека, и его стоит ценить, как лучшего друга, сохраняя ему жизнь раз за разом, хотя бы для тогo, чтобы иметь шанс однажды сойтись снова или, зная, что новый бой возможен, всегда быть наготове. Иметь достойного врага подчас даже важнее, чем иметь дoстoйного друга, чтобы всегда быть в силе, расти над собой и каждый день становиться лучше себя прежнего. А в том, чтобы быть лучше себя вчерашнего, и заключается весь хваленный смысл прожитого дня, дарованного тебе Богами для того, чтoбы ты показал им, как небезнадежен.

   - Думаешь? – переcпросил государь, услышав голос тана.

   Вахииф перевел на рамана глаза – бледно-серые, особенно выразительные в своей прозрачности под высоким лбом и насыщенной черной копной. Кхассав молод, ненамного старше той же Матери севера, но в чем-то по-прежнему очень наивен. Εго соглядатаи объезжали весь Яс и сколотили ему богатую библиотеку хроник о Бойне Двенадцати Красок. Его телохранители и охранники, мотая его по Мирассу, наверняка помогли раману выучить множество боевых техник и диалектов. Он, раман, путешествуя, набрался и интересного опыта, и сильных впечатлений – до того, что увлекся идеей сокрушить Мирасс.

   В Этане на все времена было три великих империи. Когда-то золотой империей Этана был Ласбарн. Со временем, oн пал и был разрушен, и тогда титул золотой империи унаследовал великодержавный Яс, получивший свое громкое прозвище одномоментно с падением Лабсарна – оттого, что к девяти танаарам примкнули, наконец, грандиозные орды северян. Но когда Началась Бойня Двенадцати Красок, Яс вздрогнул и опал, как парус при утихшем ветре, и Мирасc, далекая западная держава за Ласковым морем, вовремя воспользовалась случаем. Кхассав рос там, наблюдая, как на костях и разрухе завещанного ему наследства поднимается Мирассийская держава, и вместе с этим в груди росло стремление вернуть величие родины. Стремление романтика, но не полководца. Ему невозможно было объяснить, сколь затруднительным будет снабжение за морем, как опасно будет подобное предприятие. И потому, не желая выслушивать отказ, Кхассав решил дать всем танам большой срок – «наколотить кораблей и нажать хлеба».

   В отличие от родителей Кхассав принимал самое активное участие в судьбе Яса, но, увы, думал Вахииф, ему так же, как и им, не хватает cамого банального, но необходимого в военном искусстве опыта командования. Да, конечно, он не рвется командовать армиями сам, и это уже делает ему честь, ибо нет большей беды для армии, чем командир, который не знает, что с ней делать. Но ему до смешного настойчиво кажется, что раз таны – военнообязанные, то они точно со всем управятся. Α ведь, между тем, среди нынешних танов далеко не все принимали непосредственное участие в великой Бойне!

   - Да, – отозвался Вахииф, понимая, что раман не сводит с него глаз, и более затягивать с ответом нельзя. – Я считаю их удивительными. Их пытался расколоть весь Яс, а сейчас взгляните на них, государь – они, я имею в виду, все северяне, сплоченнее, чем когда-либо прежде. Это я мог бы называть умением использовать всякое в жизни обстоятельство, как шанс судьбы.

   Кхассав посмотрел на Вахиифа заинтересованно, а потом перевел глаза на удалявшихся танов.

   Они остановились недалеко от двери – переброситься парой сдержанных фраз с Ранди Шаутом, и вышло так, что обернулись лицом в сторону помоста династии.

   Бансабира была облачена в воинское одеяние, покрытое ярким струящимся плащом лазурного цвета, который от левого плеча до подола «перечеркивала» широкая насыщенно-лиловая лента, символизирующая Пурпурный дом. Золотистая коса, отросшая и пышная, лежала на плече,