Я бреду до повозок, срываю с головы фату, нахожу праздничный экипаж, который должен был отвезти меня с мужем домой. Но забираюсь в него одна. 

Кучер смотрит на меня с недоумением, открывает рот, чтобы спросить, где жених, но я жестом останавливаю его. Мои силы на исходе. Не могу говорить и что-то объяснять.

— Домой, — только и выдавливаю из себя.

Экипаж трогается. Я откидываюсь на бархатные подушки и закрываю глаза.

Возвращаюсь домой свободной.

Мимо проплывают знакомые улицы. Тогда я смотрела на этот же путь и думала о будущем. О том, каким оно будет прекрасным.  

Как глупо.

Сейчас я думаю совсем о другом. Сейчас прокручиваю в голове месяцы нашего знакомства, ищу упущенные знаки, намёки, которые не заметила, слова, которым не придала значения. И нахожу их — десятки, сотни мелочей, которые складываются в одну страшную картину.

Почему он не предложил жить у него? Никогда. Ни разу. Даже не заикался.

Меня никогда это не смущало, думала, что так и надо. Ведь любящие люди не делят имущество, не спорят о деньгах, не переживают о том, кто кому что должен. Я думала, что любовь — это доверие.

Мой мозг был выключен. Я не анализировала, не сомневалась, не задавала вопросов. Просто плыла по течению, наслаждаясь иллюзией счастья.

Как же страшно любить. Ты перестаёшь себе принадлежать. Ты отдаёшь себя другому человеку — целиком, без остатка, без страховки. Ты веришь его словам, обещаниям, данным клятвам. Не видишь лжи, потому что она скрыта за красивой упаковкой. Не слышишь фальши, потому что она заглушена стуком собственного сердца.

Экипаж останавливается у дома. Отцовского дома, который я чуть не потеряла.

Выбираюсь из экипажа, едва держась на ногах. 

Меня встречают слуги.

Их лица меняются, они понимают, что что-то не так. Экономка прижимает руки к груди, дворецкий замирает с открытым ртом, горничная шепчет что-то, прикрывая рот ладонью.

— Леди Кассия? — экономка делает шаг ко мне, протягивает руку, но я отстраняюсь.

— Потом, — хрипло, — Всё потом.

Я иду к себе в комнату, и каждый шаг даётся с трудом. Лестница кажется бесконечной, ступени уходят вверх, в темноту. Я держусь за перила, подтягиваю тяжёлое платье, борясь с головокружением.

Мне нужно поспать.

В комнате падаю на кровать, даже не разуваясь, не снимая платья.

Похоже, управляющий вызвал лекаря. Мне ночью стало плохо. Магический откат вошел в полную силу.

Я сгорала от жара. Всё тело горело, будто меня бросили в печь. Простыни промокли насквозь, волосы слиплись от пота, губы потрескались и кровоточили. Компрессы не помогали, хотя слуги меняли их каждые полчаса, но жар не спадал. Я металась по постели, то засыпая в тяжелом полубреду, то просыпаясь от собственных криков. Мне чудились голоса — Филиппа, отца, бабушки. Иногда я различала Вивиан — она смеялась где-то в темноте, и её смех был похож на звон разбитого стекла. 

Но я, даже будучи в бреду, шептала им только одно: не сметь впускать Филиппа в дом, иначе я всех уволю.

А утром все же нахожу его у своей постели.

Солнце только-только начало пробиваться сквозь шторы, и в комнате было серо, неуютно и холодно. Моя голова кружилась, тело ломило, во рту пересохло, и я ещё не до конца понимала, где нахожусь и что происходит. Приоткрыла глаза, ожидая увидеть экономку с подносом или врача с микстурой.

Но увидела его.

Филипп сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, заложив руки на подлокотники, и смотрел на меня — спокойно, внимательно, выжидающе. Он выглядел свежим, отдохнувшим и опасным. В его глазах не было ни следа той паники, что я видела вчера в храме. Только холодная, уверенная в себе сила.

Стон разочарования не удалось сдержать и он всё же срывается с губ. Не хотела показывать свою слабость, но он застал меня врасплох. Надеялась, что меня послушаются. Но они впустили его несмотря на мой приказ. 

— Я просила тебя не тревожить меня больше, Филипп.

— Кассия, ты, похоже, заболела? – проговорил он наставническим тоном, не обращая на мое нежелание видеть его.

— Нет. Уходи.

— У меня с Вивиан ничего нет.

— Это неважно, — отрезаю, — Мне всё равно, спишь ты с ней или нет. Дело не в ней. Дело в тебе. 

— Ещё как важно, — он перебивает меня, — Моя любимая невеста отменяет свадьбу, а я так и не пойму, что вообще происходит. Я имею право знать, Кассия. Я имею право на объяснения.

— Неприятно, правда? Ощущение, что ты ничего не можешь изменить. Это называется бессилие, Филипп. Попробуй это на вкус.

Он смотрит на меня, и его глаза темнеют. Желваки ходят под кожей.

— Это конец, — продолжаю, — Ты ничего не получишь. Понял? Ни дома, ни наследства, ни голоса. Ничего. Ради памяти моего отца. Я скорее умру, чем позволю тебе забрать то, что ему принадлежало.

Он усмехается. Коротко, сухо, безжалостно.

— Ошибаешься, Кассия, — говорит он, и в его голосе такая уверенность, что у меня мороз идёт по коже, — Я всегда получаю, что хочу. Всегда. Можешь ненавидеть, можешь презирать, можешь проклинать, но я всегда добиваюсь своего. Так было, так есть, так будет.

— Знаю, — киваю, — Но не в этот раз. Тебе лучше уйти и забыть сюда дорогу. Я не изменю решения. Я не выйду за тебя. Не после того что ты сделал…

Филипп встаёт.

Медленно, неторопливо, поправляя манжеты. Заводит руки за спину, смотрит в окно.

— Неожиданно, — говорит он не оборачиваясь. — Я дам тебе два дня, чтобы передумать. Прийти в себя. Остыть. Подумать. А потом ты сама придёшь ко мне и скажешь, что была не права. Не заставляй меня тебя принуждать. 

Филипп вышел, оставляя меня с горьким осадком. Не успела я насладиться свободой, как он угрожает мне. Но что он может теперь, не имея надо мной власти? Но все равно тревога поселилась в сердце. Он очень опасен, нельзя расслабляться.

Хватит разлеживаться, нужно найти ту книгу.

Я встала и направилась в библиотеку. Ноги дрожали, вчерашняя слабость ещё не прошла, магический откат напоминал о