и те не забрали кобылку, а вы у своих же, у поляков, забрать хотите. Как же мы с сыном весной пахать будем?

— А вот запряжешь своего глухаря в орало и паши, — заржали полицаи. — Если только до весны вы оба доживете. А будешь возражать, так мы у тебя твою клячу прямо тут и конфискуем, а ты, значит, со своим немтырем тут и останешься.

— Да что ж мне делать-то? — заплакал старый Петр, не зная, как ему быть. — Садитесь уж в телегу. Поедем.

Это «поедем» в планы Шубина и Зубова никак не входило. Тем более что до первых, крайних домов городка оставался какой-то несчастный километр или около того. И именно на окраине Бодзентына они и должны были поменяться со стариком местами.

— Я сам поведу лошадь, — услышал Глеб. — А ты, старик, со своим сыном в телегу садись и не вздумай мне чудить. Разом пристрелим.

Телега закачалась. Видимо, полицаи садились с двух сторон на передок. Зашуршала солома, и Шубину пришлось малость поволноваться — старый Петр едва не свалил с него все прикрытие, но видя, что из соломы показалась рука Глеба, в которой был пистолет, торопливо закидал ее соломой и уселся рядом. Телега тронулась, колеса заскрипели. Уже не опасаясь ни старика, ни его глухонемого сына, полицейские стали громко обсуждать предстоящую поездку в соседнее село и ту наживу, которую они могут там отыскать, а заодно зубоскалили, смеясь над тощей лошадью Малецкого.

— Надо с ними что-то делать, — наклонившись к самому уху Шубина, прошептал Зубов.

Глеб не столько услышал, сколько догадался, о чем говорит Зубов, потому как совсем забыл, что в ушах у него бумага. Но догадавшись, прошептал в ответ:

— Надо их убрать, но тихо.

Он достал из кармана штанов веревочку и высунув из сена руку, показал ее Зубову. Тот понял, что нужно делать и, стараясь не привлекать к себе внимания полицаев, достал припрятанный в сапоге нож.

Глеб потихоньку стал выбираться из сена. Выбравшись, они с Зубовым одновременно, словно им дал команду кто-то невидимый, напали на полицаев сзади. Глеб повалил в телегу одного поляка, накинув ему веревку на шею, а Зубов ножом ударил того, который управлял лошадью. Но удар получился не очень удачный, нож скользнул по толстой шинели полицая и только распорол ее, не достав до тела. Но неожиданность нападения все-таки возымела действие. Отпустив вожжи, полицай стал разворачиваться лицом к Зубову, и тут уже второй удар, нанесенный разведчиком в грудь поляка, достиг цели. Охнув, полицай стал заваливаться набок и вывалился из телеги. Лошадь, словно почувствовав, что сзади нее творится нечто необычное, остановилась и замерла, повернув голову в сторону упавшего.

Старик Малецкий, ошеломленный произошедшим, как и его лошадь, застыл в одной позе, боясь не то что пошевелиться, но и хоть что-то сказать.

— Всего и делов-то, — заметил, весело подмигнув ему, Зубов. — Так что, отец, не бойся…

Потом они с Шубиным отнесли тела полицаев вместе с их оружием подальше от тропы в густой кустарник у подножия горы и вернулись. Старик уже сидел на своем месте возницы и ждал их.

— Придется тебе, отец, топать до города пешком, — объявил ему Шубин по возвращении. — Ты уж не обижайся на нас, что раньше договоренного времени тебя отсылаем. Но сам видишь, какое дело, — указал он в сторону кустарника, куда были сброшены тела полицаев. — За лошадку не переживай. Если она вдруг по какой-то причине к тебе не вернется, то мы тебе, когда наступать будем, за нее сполна заплатим. Купишь другую, получше. Я тебе слово советского офицера даю.

Старик, сидевший к нему боком, после таких слов даже не пошевельнулся и голову тоже не повернул. Шубин с Зубовым переглянулись.

— Да не переживай ты так. — Зубов подошел к старику и положил ему руку на плечо. — Тут ведь как? Или мы бы их убили, или они нас, и тебя заодно. Ты же сам это прекрасно понимаешь. И потом… Вот освободим мы ваш городишко от немцев и от таких вот крыс, как эти двое, и заживете вы со своим сыном как панове — свободно в свободной стране. Никакие начальники и дармоеды, вроде этих полицаев, уже на вашей шее сидеть не будут. И земля у вас своя будет, и новую кобылку мы вам с сыном дадим. Ведь это лучше, чем каждый день бояться, что придут, все отнимут или вовсе убьют?

Старик еще с полминуты просидел молча, а потом так же молча слез с телеги и, погладив лошаденку по гриве, махнул рукой — мол, поезжайте себе, коль такое дело.

— Ты уж извини, отец, — еще раз сказал Шубин, садясь на его место. — Ах, чуть не забыл, документы-то мне свои отдай. Они тебе, пока ты дома сидишь, и не нужны будут.

Старик достал из-за пазухи бумагу, служившую ему документом, и протянул Глебу, а потом, посмотрев на него своими серыми и чуть мутноватыми от возраста глазами, перекрестил Глеба и сказал:

— Поезжай, сынок, дай Бог тебе вернуться.

— Вернемся, отец! — вместо Шубина ответил Петру Зубов и, ловко вскочив на телегу, уселся на краю.

Лошадка словно почувствовала, что ей пора двигаться, дернула телегу один раз, потом второй, и та со скрипом со второй попытки тронулась с места.

Добравшись до околицы села и не доезжая до крайних домов, Шубин повернул кобылку на дорогу, ведущую к Кельце. Было уже ближе к полудню, но народу, как заметили разведчики, вокруг не наблюдалось. Только возле самой крайней избы какая-то старуха в теплом клетчатом платке, но в одной кофтенке и юбке пыталась выломать из своего забора жердину.

«Видимо, на дрова», — подумалось Глебу, и ему стало жаль старуху. Он вспомнил свою мать и нахмурился, задумавшись — как-то она там сейчас одна?

— Словно вымерли все, — тихо проговорил Зубов.

— Может, и вымерли, — ответил Глеб. — С такими полицаями и немцев не надо. Свои своих же и сожрут. Дикие звери так не поступают, а эти, получается, хуже диких зверей.

К телеге подбежала какая-то тощая собака и сначала было залаяла на лошадь, но потом, видимо передумав, замахала хвостом и побежала рядом с телегой, посматривая на Зубова.

— Голодная, бедолага, — вздохнул Толик. Он полез в карман теплой свитки, в которую был одет, достал кусок хлеба, отломил от горбушки и кинул собаке. — Держи.

Та на лету схватила добычу и на время отстала. Проглотив в два приема хлеб, она снова побежала за телегой.

— Все, нет больше. Нам и самим что-то оставить надо, — развел руками Зубов. — Терпи. Скоро