Первые лучи бледного рассвета застали его в нескольких милях от столицы. Воздух был зябким, а над узкой, быстрой речушкой, петляющей среди зарослей плакучих ив, стлался густой молочный туман. Почувствовав, как от бессонной ночи ломит виски, Цезарь спешился, привязал коня к дереву и спустился к воде, чтобы освежить лицо.

Внезапно сквозь журчание течения он уловил иной звук. Плеск воды. Кто-то тяжело, с наслаждением фыркал.

Инстинктивно положив ладонь на эфес спрятанного под плащом меча, римлянин бесшумно раздвинул влажные ветви кустарника.

В неглубокой заводи купалась молодая женщина. С точки зрения пресыщенного столичного патриция, в ней не было ничего особенного. Обычная местная крестьянка. Ее ноги были толстоватыми, спина широкой, руки загрубели от тяжелой работы в поле или у жерновов, а мокрые темные волосы висели неряшливыми прядями. Вблизи она вряд ли оказалась бы красавицей.

«А кого ты рассчитывал здесь увидеть, Гай? — мысленно усмехнулся Цезарь. — Речную нимфу из поэм Тита Лукреция? Наяду с алебастровой кожей?»

Однако он не спешил уходить. Он продолжал смотреть, как она с силой трет мокрую, загорелую до бронзового блеска кожу. В ее крепко сбитом теле, в тяжелых, полных грудях и крутых бедрах чувствовалась невероятная, первобытная витальность. Она была живой, горячей, пахнущей речной водой и землей. И, глядя на эту грубую, земную плоть, Цезарь внезапно почувствовал, как внизу живота просыпается тяжелый, властный пульс.

Он вдруг осознал пугающую вещь: затерявшись в шелках Никомеда, в этих извращенных, пропитанных миррой дворцовых играх доминирования, он начал забывать, как пахнет женщина. А будущий властелин мира не имеет права забывать о том, что представляет из себя добрая половина его будущих подданных. Отрываться от земли было опасно. Ему нужно было это заземление.

Цезарь отпустил ветки и открыто шагнул на галечный берег.

Девушка ахнула, инстинктивно приседая в воду по плечи и испуганно прикрывая грудь руками. Ее глаза, похожие на спелые маслины, расширились от ужаса — одинокий всадник с мечом в этих краях редко приносил радость.

— Не бойся, — спокойно, властным, но мягким голосом произнес Цезарь на местном диалекте греческого. Он не стал играть в романтику. Он достал из-под плаща увесистый кожаный кошель и потряс им. Серебро призывно звякнуло. — Если возляжешь со мной на этом песке, я щедро заплачу тебе.

Она затравленно молчала.

— Я не трону тебя пальцем против твоей воли, — добавил римлянин, и в его голосе прозвучала холодная патрицианская гордость. Он был выше того, чтобы брать силой рабыню или крестьянку в придорожной грязи. — Скажи «нет», и я просто повернусь, сяду на коня и уеду.

Девушка колебалась. Она дрожала то ли от утреннего холода, то ли от страха, но ее взгляд цепко ощупал незнакомца. Она увидела точеное, породистое лицо, чистую кожу, пронзительные темные глаза и осанку господина. А затем она медленно, словно не веря самой себе, кивнула и начала выходить из воды. Капли скатывались по ее крепким, тяжелым бедрам. Вблизи, несмотря на грубость черт, она показалась Цезарю еще более притягательной в своей первобытной простоте.

Чтобы не спугнуть ее и растянуть удовольствие, Цезарь раздевался медленно. Он отбросил плащ, расстегнул пояс с мечом, стянул тунику, оставшись абсолютно обнаженным. Девушка сглотнула, глядя на его мускулистое, покрытое шрамами, но ухоженное тело воина.

Он подошел к ней, опустился на колени прямо на влажный речной песок и потянул ее за собой.

В это утро Цезарь пустил в ход весь свой арсенал, весь свой изощренный опыт любовника, рассчитанный на капризных, пресыщенных римских матрон. Он делал это не столько для нее, сколько для себя — чтобы вспомнить, чтобы доказать себе, что он ничего не забыл и не растерял навыков в вифинском дворце. Его пальцы, гладкие и сильные, ласкали ее грубую кожу с такой невероятной нежностью и знанием женского тела, что крестьянка сначала оцепенела, а потом задрожала, как натянутая струна. Он целовал ее шею, ее грудь, ее живот, распаляя ее до животного безумия.

Она кончила в первый раз с задушенным всхлипом, впившись грязными ногтями в его плечи. Цезарь лишь улыбнулся и вошел в нее — глубоко, сильно, задавая идеальный, сводящий с ума ритм. Девушка изо всех сил кусала губы, чтобы не завопить на весь лес. Она извивалась под ним на жестком песке, не веря тому наслаждению, которое обрушивал на нее этот незнакомец. Он довел ее до второго оргазма, заставив выгнуться дугой, и лишь на третий раз, почувствовав, как ее лоно судорожно сжимает его плоть, Цезарь позволил себе сорваться, с глухим рыком изливаясь в нее.

Они долго лежали на песке, тяжело дыша. Девушка, забыв о всяком смущении, прижималась к его груди, осыпая ее частыми, неумелыми поцелуями.

— О, боги… — шептала она на смешном, певучем диалекте. — Должно быть, сама Великая Матерь, сама богиня любви послала тебя на этот берег.

— Так и есть, — рассмеялся Цезарь, поглаживая ее по спутанным влажным волосам. — Я ее прямой потомок. В моем Городе мы зовем ее Венерой.

Он сел, отряхнул песок с колен и потянулся к своей одежде. Надев тунику, он взял кошель с серебром и протянул ей.

Девушка внезапно густо покраснела. Она резко оттолкнула его руку.

— Оставь себе.

— Мы договорились, — нахмурился Цезарь.

— Я согласилась переспать с тобой не из-за этих кругляшков, — гордо вскинула она подбородок, прикрывая наготу скомканным подолом своей рубахи. — А потому что ты мне приглянулся. Я не уличная шлюха из порта. Хотя… — она внезапно, горько хихикнула. — Хотя мой муж, наверное, считает иначе.

— Муж?

— Да поглотит его Аид. Он свинья, и близко такого не умеет, — с крестьянской прямотой фыркнула она. — Придет пьяный, навалится, вставит, два раза пыхнет, а потом поворачивается на бок и начинает храпеть так, что крыша трясется.

Цезарь искренне расхохотался. В этой грубоватой искренности было больше жизни, чем во всех речах вифинских аристократов.

— Это не плата, нимфа. Это подарок от потомка богини, — Цезарь силой вложил тяжелый кошелек в ее шершавые ладони и сомкнул ее пальцы.

Девушка с сомнением взвесила мешочек на руке.

— В моей деревне такие деньжищи и потратить не на что. Разве что стадо коз купить.

— Спрячь на черный день, — серьезно посоветовал Цезарь, застегивая фибулу на плаще. — В наших краях черные дни наступают чаще, чем светлые.

Она смотрела, как он уверенными, привычными движениями пристегивает к поясу тяжелый меч в ножнах. Ее