есть что-то грустное. — Некоторые моменты прекрасны и мимолётны. Это не должно было продлиться долго.

Он даёт мне возможность уйти… проявляет любезность. Облегчает мне задачу. Из-за этого я чувствую себя почти виноватой за то, что отказываю ему.

— Прощай, Мара, — говорит он с улыбкой на губах. — Надеюсь, Моне оправдает твои ожидания.

Последнее предложение — как удар под дых. Я никогда не рассказывала ему о Моне.

Он уже уходит, его фигура растворяется в толпе посетителей музея. Я тяжело сглатываю, в голове звенят тревожные колокольчики... но я легко нахожу этому объяснение. Он стоял на другой стороне тротуара и проходил мимо меня, когда я разговаривала по телефону. Скорее всего, он услышал часть моего разговора. Не то чтобы я особо скрывала это.

К тому времени, как я возвращаюсь в особняк, солнце уже садится. Энни лежит на диване, подложив под голову руки, и выглядит гораздо лучше, чем в музее.

— Ну, — говорит она, как только я вхожу, и её глаза загораются любопытством. — Рассказывай.

Я осторожно смотрю на неё, опускаясь в кресло напротив.

— Рассказывать нечего.

— Ври больше. — Она ухмыляется. — Тебя не было три часа. И у тебя такой вид...

— Что за вид? — Я хмуро смотрю на неё.

— Вид, который говорит о том, что что-то случилось. Что-то интересное. — Она наклоняется вперёд. — Это картина? Ты нашла потерянного Караваджо?

— Нет. — Я колеблюсь, но потом решаю, что нет смысла что-то скрывать. Энни всё равно будет приставать ко мне, пока я ей не расскажу. Одно дело, когда мы случайно столкнулись на улице, но сейчас всё по-другому.

— Там был мужчина.

Её глаза округляются.

— Мужчина? В музее? Расскажи мне всё прямо сейчас.

Я вздыхаю и начинаю рассказывать — по крайней мере, о том, что видела Александра Волкова в музее. Почему-то я не упоминаю, что столкнулась с ним у особняка. Энни бы просто спросила, почему я ничего не сказала, а я не хочу, чтобы она думала, будто я что-то от неё скрываю. Я рассказываю ей о нашем разговоре и о том, что он, похоже, понимает искусство так же, как и я.

— И что? — Спрашивает Энни, когда я заканчиваю. — Ты дала ему свой номер?

Я качаю головой.

— Нет.

— Мара! — Она выглядит искренне расстроенной. — Почему нет?

— Потому что через пару дней я возвращаюсь в Нью-Йорк. Я же говорила, что не хочу отношений на расстоянии. И я не собираюсь тратить время, которое могла бы провести с тобой, на интрижку… это было бы глупо, — добавляю я, прежде чем она успевает меня перебить и возразить. — Оно того не стоит.

Энни долго смотрит на меня.

— Ты боишься.

— Нет, я реалист.

Она со вздохом откидывается на подушки.

— Что ж, если этому суждено случиться, ты увидишь его снова. Бостон не такой уж большой город. — Она замолкает. — Он сказал, что жертвует деньги музею?

Она достаёт телефон, в её глазах светится любопытство.

— Позволь мне просто...

— Энни! — Протестую я, но она уже ищет. Мгновение спустя она хмурится.

— Ничего. Никаких социальных сетей, никаких статей в газетах. Нет никаких свидетельств того, что он как-то связан с Министерством иностранных дел. Вообще ничего о нём не известно.

— Может, он не хочет афишировать свою личность? Некоторые спонсоры не любят публичности. — Я пожимаю плечами. — Похоже, он из таких.

К счастью, мне удаётся сменить тему, когда Элио возвращается домой и разговор заходит о том, что приготовить на ужин. Но позже, лёжа в гостевой комнате, я не могу перестать думать о нём — о его пристальном взгляде, интересе к картинам, явном интересе ко мне. Я вспоминаю, как увидела его у особняка из бурого песчаника, как уверенно он там стоял. Будто это был его дом.

Я вспоминаю, как он исчез, когда появилась Энни, словно не хотел, чтобы его заметили. Что-то в Александре Волкове не так.

— Неважно, — говорю я себе, обиженно переворачиваясь на другой бок. Я сказала «нет». Я больше не собираюсь с ним видеться. Есть ли в нём что-то не так или нет, теперь это не имеет значения.

Я должна его забыть. Пусть всё будет так, как он сказал: прекрасный, краткий миг, который не должен длиться вечно.

Но в глубине души, в том месте, которое я не хочу слишком тщательно исследовать, я знаю, что не забуду его.

ГЛАВА 4

ИЛЬЯ

Когда я возвращаюсь, в пентхаусе тихо, а город раскинулся подо мной, словно королевство. Я всё ещё чувствую её присутствие, как будто она каким-то образом последовала за мной домой.

Я наливаю себе водки без добавок. Хрусталь холодит ладонь, и я скучаю по теплу её руки в моей. Её кожа была нежной, как шёлк, ногти гладили мои пальцы, и всё в ней было одновременно хрупким и сильным. От воспоминания о её прикосновении по спине пробегает дрожь, а член твердеет и дёргается в предвкушении того, как эта же ладонь коснётся моей самой чувствительной плоти.

Встреча в музее прошла именно так, как мы и планировали.

Даже лучше, чем мы планировали. Я знал, что она красива, я уже видел её однажды. Я ожидал, что она окажется умной, красноречивой и увлечённой своим делом. Об этом говорила её репутация в мире искусства.

Но я не ожидал, что её физическая красота так подействует на меня, словно ожившее искусство, словно бесценная картина, до которой можно дотянуться, но пока ещё нельзя. Я не ожидал, что мне будет так приятно с ней разговаривать, что её мнение об искусстве будет таким волнующим, и мне будет так трудно не прикасаться к ней, когда она будет так близко.

Она пахла жасмином и амброй, и мне хотелось взять её прямо там, на глазах у всего этого чёртова музея. Чтобы все видели, что она моя.

Я никогда не испытывал ничего столь первобытного, как в тот момент, когда снова увидел её во плоти. И я не ожидал, что буду желать её с такой силой, граничащей с безумием.

Я допиваю водку и наливаю ещё, прокручивая всё в голове. Все было довольно просто. Казимир поставил людей следить за домом Энни, так что проследить за ними до места назначения, когда они вышли, было несложно. Я проследил за тем, чтобы за Энни, когда она отошла от Мары, кто-то присматривал и сообщил мне, когда она будет возвращаться. Мне было нетрудно ускользнуть до того, как Энни меня заметит, — меньше всего мне хотелось, чтобы она узнала меня и рассказала Маре, кто я на самом деле.