холодным. Свет скользнул по стенам, высветив тени, которые шевелились, как живые.

— Что это... — повитуха попятилась. — Ты видишь?

Мать приподнялась, щурясь.

— Что? Я... ничего. Свет просто... другой.

— Не другой, — сказала повитуха глухо. — Неправильный.

Из угла донёсся тихий, отчётливый шёпот. Мужской, будто старческий.

— Ave, qui patitur. (Приветствуй того, кто страдает).

Повитуха замерла.

— Что? Что он сказал? — она обернулась к матери. — Ты слышала?

— Никого... нет, — прошептала женщина. — Мне... мне страшно, Марфа.

Повитуха села прямо на пол, уронив лампу, но та не разбилась — просто качнулась, продолжая гореть ровным, бледным светом.

— Это не люди, — выдохнула она. — Не люди шепчут. Я слова не знаю, но оно холодом пошло по костям.

— Может привиделось, — мать закрыла глаза. — Просто устала. Мы обе устали.

— Не привиделось, — повитуха мотнула головой. — Я язык не знаю, но это звучало как заклятье. Или приветствие.

— Приветствие? — мать едва слышно засмеялась. — Кого тут приветствовать...

— Не смей, — резко сказала повитуха. — Не шути про это.

Они обе стихли, будто слова утонули в густой, ночной мути, где даже мысли звучали слишком громко. Свет лампы дрожал на её ладонях, и от этого дрожали длинные, нервные тени на стенах и потолке, превращая угол в зыбкий, мерцающий омут.

Владимир в колыбели вдруг шевельнулся — еле заметно, но это движение разорвало тишину. Он глубоко вдохнул, словно почувствовал чей-то невидимый зов из темноты. На одно короткое мгновение его дыхание слилось с потрескиванием поленьев и стало чем-то своим, отдельным, почти взрослым.

Повитуха медленно поднялась с табурета, шагнула ближе к колыбели, её тень легла на спящих детей. Она склонилась над Владимиром — и вдруг резко отпрянула, будто обожглась. В глазах мелькнуло нечто такое, что не всякий осмелился бы назвать страхом: скорее, знание, острое, как лезвие, и такое же холодное.

— Опять глядит. Прямо в угол смотрит.

— Пусть смотрит, — сказала мать, натянуто. — Младенцы так делают.

— Нет, — упрямо ответила повитуха. — Он не просто смотрит. Он слушает.

Мать с трудом повернула голову.

— Слушает кого?

Повитуха посмотрела на угол, где тень казалась плотнее воздуха.

— Кого-то кто не должен тут быть.

Лампа снова дрогнула, пламя вспыхнуло сильнее — и стало почти белым. В тот же миг всё стихло: даже ветер за окном, даже потрескивание поленьев.

Повитуха, не отводя взгляда от угла, прошептала:

— Господи, если это Ты — отведи. Если не Ты — не дай войти.

Пламя лампы дернулось, будто откликнулось, и снова стало обычным — жёлтым, живым.

Повитуха тяжело опустилась на табурет.

— Всё, — сказала она глухо. — Больше я здесь не останусь.

— Марфа... — мать попыталась подняться. — Подожди. Не бросай нас.

— Не брошу, — выдохнула повитуха. — Но ночевать не стану. Ты не понимаешь, что тут было.

— Что? Что ты слышала?

— Не знаю, — ответила она. — Но знаю — это не про нас. Про него. Про того, кто страдает...

Она не договорила — слова будто застряли в горле, вязко, тревожно. Мать уже почти спала, проваливаясь в тёплую, мутную дрему: лицо её посерело, губы чуть приоткрылись, дыхание стало неровным, тяжёлым. Повитуха, не зная, куда деть руки, молча нагнулась, бережно укрыла женщину одеялом, подоткнула углы — привычным, выученным жестом, словно это могло отпугнуть всю тьму, скопившуюся в доме.

Колыбель стояла рядом, под самой иконой, как под ветхим крылом. Повитуха осторожно поправила одеяльце, подоткнула сбившийся угол, бросила взгляд на обоих детей — но взгляд зацепился за старшего. Владимир, не мигая, всё так же смотрел в угол, туда, где недавно шевельнулась тень. Его губы еле заметно шевельнулись, будто он повторял чьи-то чужие слова, услышанные во сне, или наоборот — вспоминаемые, как забытая, но важная заклинка.

В комнате стало совсем тихо, даже огонь в печи смирился, перестал плясать. А за окном, там, где зябко скрипели доски и скользил холод, над крышей горела звезда. Теперь она сияла сильнее прежнего, беспокойно, будто собиралась прожечь снег и стены, дотянуться своим светом до самого сердца этого дома.

Глава 1.4. Незваный гость

Мать не заметила, как ресницы слиплись от усталости, как веки стали слишком тяжёлыми, чтобы держать их открытыми. Голова медленно склонилась на грудь, словно кто-то невидимый положил ладонь ей на лоб, убаюкал, усадил поглубже в подушки. Дыхание стало ровным, вязким, как ночной ветер у стены. Повитуха возилась у печи, хлопотала с углями, подбрасывала дрова, и не сразу заметила, что её подопечная уже ушла — телом ещё здесь, а мыслями и душой уже далеко, где-то в своей собственной темноте.

Сон пришёл к матери не сразу. Сначала был туман — густой, тяжёлый, золотисто-серый, словно растёкшееся по полу масло, в котором отражается тусклый свет лампы. Туман переливался, перелезал через пороги, втекал в трещины пола, а потом медленно, осторожно, отступал, открывая перед ней поле. Оно было бескрайнее — и странно ровное, будто кто-то разрезал землю ножом на две половины. Слева в поле шуршала пшеница, колосья качались в мягком, зыбком золотом свете, пахли хлебом и солнцем. Справа же тянулась чёрная земля — будто сожжённая, голая, уходит в густую, смоляную тень, что не имела ни конца, ни начала.

На самой границе света и тьмы стояли две колыбели — одна словно выточенная из золота, вторая из чёрного, с ржавчиной, дерева. Они казались одинаковыми и в то же время совсем разными, как близнецы в разных мирах.

Мать сделала шаг вперёд, чувствуя, как ноги вязнут в пепле, мягком, чуть тёплом, словно здесь только что прошёл пожар. Воздух был странный — пахло одновременно гарью и мёдом, горечью и чем-то приторно-сладким, что щекотало ноздри и вызывало смутную тревогу. Где-то далеко, будто за стеной, слышалось тяжёлое мужское дыхание — ровное, но очень глубокое, как дыхание земли перед грозой.

— Кто здесь? — её голос прозвучал чужим, приглушённым. — Кто зовёт?

Ответа не было — ни голоса, ни шороха. Только ветер медленно пронёсся по полю, подхватил пепел, закружил его легкой, зыбкой воронкой. На светлой стороне, где пшеница золотилась под солнцем, колосья затрепетали, зашелестели, заговорили друг с другом на своём древнем языке. На тёмной же земле что-то чуть дрогнуло, будто в глубине, под слоем золы, кто-то повернулся во сне или вытянул руку, чтобы