— Я думал, ты уйдёшь раньше всех. С твоими нервами — удивительно, что дожил до конца пьесы.

— Хотел уйти. Но… — Феликс замялся. — Было интересно.

— Интересно, — передразнил Борис с кривой усмешкой. — У нас за «интересно» можно месяцами воздух через решётку нюхать.

Феликс молчал. Снег падал между ними, рассекал тьму на медленные линии.

«Почему он не уходит? Зачем этот разговор — сейчас, здесь, ночью?».

Борис затушил папиросу о край скамьи и вдруг, не глядя на Феликса, сказал.

— Мой отец тоже ходил на такие вечера. Только не в коммуналках — в инженерных клубах, на Бауманской. Тогда ещё можно было обсуждать. До тридцать шестого.

Феликс поднял взгляд. Борис говорил негромко, но каждое слово отдавалось в воздухе, как шаг по насту.

— Его звали Аркадий Морозов. Знаешь, что с ним стало?

— Нет…

Борис усмехнулся, но глаза его были тёмные, усталые.

— Никто не знает. Исчез. Прямо из квартиры. Мать потом говорила, будто пришли ночью, но я думаю — сам пошёл. Сам вышел, потому что понял: конец.

Он достал ещё одну папиросу, но не закурил. Держал её в пальцах, глядя, как снег ложится на огарок, на рукав, на землю.

— Он был инженером. Говорил, что страна не выдержит, если продолжит ломать свои машины вместе с людьми. Говорил — «скоро всё рухнет, и нас засосёт в собственную яму». Ему не поверили. Или поверили слишком сильно.

Феликс слушал, не мигая. Слова Бориса звучали с такой тяжестью, будто каждое вырывалось из горла с усилием.

— Я... не знал, — тихо сказал он. — Прости.

— За что? — Борис хмыкнул. — Ты-то тут при чём. Просто я... когда ты появился, когда начал работать в больнице — странный ты, не такой, как все… — он бросил взгляд исподлобья, — я думал, ты из тех, кого прислали. А потом понял — нет. Ты не следишь. Ты прячешься.

Феликс почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Почему ты решил, что я прячусь?

Борис пожал плечами.

— Потому что я сам так живу. С детства. — Он затянулся, наконец. — Мы все тут прячемся, только у каждого своя маска. А ты… ты другой. Тебя будто вырвали из другого времени.

Феликс замер. Эти слова прозвучали слишком близко к истине, чтобы быть случайностью.

— Это... метафора? — спросил он, стараясь улыбнуться.

— Пусть будет метафора, — ответил Борис. — Хотя иногда, когда ты говоришь, я клянусь — кажется, будто ты знаешь, что будет дальше.

«Он чувствует. Он видит — не глазами, но чем-то другим. Интуиция. Или просто усталость от лжи».

— Я просто врач, — сказал Феликс, тихо, почти шёпотом. — Стараюсь делать свою работу.

— Врач… — Борис усмехнулся, и пар от его дыхания смешался с дымом. — Мой отец тоже хотел лечить — только не тела, а машины, систему. Думаешь, получилось?

Он махнул рукой в сторону города, где за крышами виднелись отблески далёких прожекторов.

— Видишь? Всё крутится. Всё шипит и дымит. Только теперь — без него.

Феликс посмотрел туда же. Город действительно казался живым существом — огромным, сонным зверем, что дышал паром и железом.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он наконец.

Борис молчал. Потом тихо сказал:

— Потому что я помогаю тебе, Феликс, не просто так. — Он поднял глаза. — Если ты выживешь, значит, и у меня есть шанс. Что не всё зря. Что кто-то сможет... выбраться.

Эти слова прозвучали почти как молитва. Феликс ощутил, как у него внутри всё сжалось — и от жалости, и от страха.

«Он видит во мне надежду. Но если он узнает правду… если догадается, кто я — это не надежда, это приговор».

Он хотел ответить, но не смог. В этот момент фонарь над ними мигнул — коротко, глухо, словно кто-то коснулся проводов. На снег легла тень, длинная, искажённая, будто кто-то стоял за забором.

Феликс резко обернулся. Никого. Только ветер шевелил клочок газеты, примерзший к доске.

Борис заметил его движение и усмехнулся:

— Боишься?

— Мне показалось… — начал Феликс.

— Тени, — перебил Борис. — Они всегда танцуют под запретом. Особенно когда за тобой наблюдают.

Он сказал это с усмешкой, но глаза оставались серьёзными. Феликс почувствовал, как по спине прошёл холодок — не от ветра.

Они стояли молча. Снег продолжал падать, засыпая следы.

Наконец Борис стряхнул пепел, бросил папиросу в сугроб и сказал:

— Иди спать, доктор. Завтра всё будет так же, только холоднее.

Он ушёл первым, не оглядываясь. Дверь подъезда скрипнула и захлопнулась.

Феликс остался один во дворе, под мерцающим фонарём, среди снега и длинных, беспокойных теней.

«Если я выживу, значит, и он выживет. Значит, не всё зря», — повторил он про себя.

Но вместо надежды в груди стоял ледяной ком.

Фонарь мигнул ещё раз — и на мгновение тень от забора, длинная, тонкая, словно рука, скользнула к нему по снегу.

Глава 56

Утро было серым, как старая вата. Свет, пробивавшийся сквозь иней на окне, ложился на стены бледными пятнами, делая кабинет похожим на коробку с тусклым, застывшим воздухом. В углу тихо потрескивала керосиновая лампа, её пламя дрожало при каждом движении, будто реагировало на дыхание Феликса. В воздухе стоял запах антисептика и сырости, перемешанный с чем-то железным — то ли ржавчиной, то ли памятью о крови.

Он стоял у стола, готовя инструменты. Вытянутые тени ложились на столешницу, превращая щипцы и зеркальца в нечто подозрительно похожее на хирургические орудия пытки. Каждый предмет, казалось, знал больше, чем положено инструменту: хранил обрывки боли, дыхания, страха.

Феликс двинул плечом, пытаясь избавиться от этого ощущения. Он налил в миску немного настоя из сухих трав, выудил из ящика кусочек воска — в другой жизни он, конечно, бы посмеялся над этой импровизацией. Но теперь всё было иначе.

«В XXI веке за такое бы уволили. А здесь — это спасение».

Дверь открылась, скрипнув. В проёме появилась Елена Фёдоровна — маленькая, сухопарая женщина с узкими плечами, закутанная в старый шерстяной платок. Её глаза были остры, как иглы, и при этом — утомлённо добры. Она вошла, осторожно поставила сумку на стул и кивнула.

— Здравствуйте, доктор. — Голос у неё был мягкий, но с хрипотцой, будто натянутый на старую струну. — Я к вам с утра, чтобы