проявляя. Я прошла обследование. Однако окончательный результат будет только через шесть недель…

Она врала как сивый мерин. Мысль, что омерзительный член Джамала снова окажется внутри нее, вызывала омерзение на грани рвоты, и презерватив казался пусть тонкой, но все же преградой. К тому же Надишь надеялась, что Джамал поостережется иметь с ней дело прямо сейчас, предпочтя дождаться анализов. Однако он был слишком разгорячен, чтобы отказаться.

— Ладно, попробуем с этой штукой. Сама мне ее натягивай.

Надишь подумала о флаконе с остатками спирта, который она стащила сегодня в больнице и припрятала в сумке. Она могла бы развести спирт водой из-под крана и быстро выпить. Даже если Джамал решит, что от нее подозрительно пахнет, какая разница? Он сам источал этот странный травяной запах…

— Я отойду в душ.

— Глупости это все. Я ведь тоже весь пыльный и потный. Давай прямо сейчас.

— Я выключу свет.

— Оставь, — потребовал Джамал, раздеваясь. — Я хочу тебя видеть.

Даже больше, чем показывать себя, Надишь не хотелось видеть его, но ее мнение едва ли учитывалось. Джамал разделся полностью и потребовал от нее того же. Невероятно, но, стоило ему расстаться с одеждой, как он принял застенчивый вид. Когда он угрожал, лгал, таскал ее за волосы и резал Леся ножом, он не стеснялся, а сейчас вдруг потупил глазки, и Надишь захлестнуло омерзение, перемешанное с бешенством.

Она легла и обратила взгляд в серый обшарпанный потолок. «Просто пережди это. Считай до ста и обратно. Это будет как неприятная медицинская процедура, — попыталась она успокоить себя, но тут же сорвалась: — Нет, не будет. Это будет как удар ножом, как удушение, как попытка убийства!»

Надишь ощутила на себе вес Джамала — резко и тяжело. Его губы смяли ее губы, щетина царапнула подбородок, рука сжала левую грудь, тиская в пальцах. Ясень никогда не прикоснулся бы к ней так грубо и неуклюже… Надишь инстинктивно напряглась, не позволяя Джамалу раздвинуть ей ноги, но затем подчинилась. Сейчас она не могла представить, что когда-то сама позволяла ему до себя дотрагиваться и не испытывала при этом явного отвращения. Впрочем, это было много преступлений назад.

В представлении Джамала весь акт сводился к тому, чтобы воткнуться в несчастное сухое влагалище и совершать возвратно-поступательные движения. Учитывая размеры его причиндала, секс с ним становился проверкой на прочность во всех смыслах. Едва ли Джамал вообще был осведомлен, что женщины способны испытывать возбуждение, а на предложение отыскать клитор, вероятно, начал бы озираться по комнате. Впрочем, его ограниченность была для Надишь спасением, избавляя от необходимости проделывать с ним то, что она с таким энтузиазмом делала с Ясенем. «Кретин. Сволочь, — думала она, ощущая на себе удары Джамала. — Отброс. Ничтожество. Убийца».

Джамала хватило ненадолго. Ясень, несмотря на его аристократичный вид и изящное телосложение, был куда более вынослив в этом плане. Хотя недостатки Джамала фактически являлись для Надишь достоинствами, мысленно она не прекращала ехидно сравнивать его с Ясенем — всегда не в пользу Джамала.

— Ты стала тощая как щепка. И грудь у тебя меньше, — пробормотал Джамал, одеваясь.

«Меньше, чем у кого?» — подумала Надишь, но вслух ничего не сказала. Ее не интересовало, чью еще грудь видел Джамал. Ей хотелось смыть с себя его взгляды так же, как прикосновения.

Как только Джамал скрылся, Надишь вышла из барака и метнулась в душевую. Что ж, в этот раз она хотя бы не кровоточила — по крайней мере, физически. Надишь не ощущала к себе сострадания. Плохие люди должны страдать, а она — плохой человек. Получи что заслужила.

Вернувшись, она упала на кровать и ощутила исходящий от простыни слабый запах пота Джамала. Это было мерзко, но на ежедневную стирку у нее не было ни сил, ни времени. К тому же это привлечет внимание соседей, и без того избыточное.

Длинный рабочий день и избыток неприятных эмоций истощили ее. Надишь хотелось уснуть, но сон не шел. Тогда она поднялась, вытащила из сумки пузырек с плещущимся на донышке спиртом и добрела до дворика, где развела спирт водой из-под крана. Вернувшись, она сделала несколько крупных глотков и снова легла. Спирт грел желудок, отвлекая от ощущения сосущей пустоты в грудной клетке. Вскоре Надишь уснула.

* * *

С утра Надишь надела свое второе, бежево-голубое платье и побрела к Ками. Они не виделись с конца мая, и в пути Надишь попыталась не думать, что могло произойти за это время. Не стоит переживать о плохих вещах, которые теоретически могли случиться. Достаточно тех, что фактически произошли.

Когда она стукнула в дверь, ей открыл всклоченный, сонный Шариф. При виде Надишь его аж перекосило — и отнюдь не от радости. Тем не менее, он отступил в дом и позвал:

— Камижа! Там эта твоя объявилась…

— Надишь! — взвизгнула Ками и, бросившись подруге на шею, немедленно начала рыдать. — Где же ты была? Я так беспокоилась!

Надишь, ощущая своим впалым животом изрядно подросший живот Ками, похлопала ее по спине.

— Работала… потом приболела… так, мелочи.

Ками наконец-то разжала объятия и отступила на шаг. Рассматривая Надишь, она начала хмуриться.

— Ты очень похудела. А со лбом что?

— У меня были боли в желудке, — солгала Надишь. — Совсем не могла есть. Но теперь все нормализовалось. Вскоре восстановлю прежний вид. Со лбом тоже ничего страшного. Качнуло в автобусе, приложилась о поручень.

Из глаз Ками снова хлынули крупные, размером с фасолины, слезы.

— Я так по тебе скучала, так скучала! Вот даже плачу от счастья, что ты вернулась!

В отличие от истощенной, угрюмой Надишь, Ками выглядела удивительно хорошо. Ее щеки округлились, в глазах появился блеск, да и платье на ней, пусть потрепанное и явно с чужого плеча (в эту хламиду и три беременные Камижи бы влезли), было чистым и опрятным.

— А ты расцвела, — похвалила Надишь. — Такая красивая стала.

Ками бросила вороватый взгляд на Шарифа.

— Мы пойдем погуляем.

— Надо тебе? — запротестовал Шариф. Горбясь на краю кровати, он сверлил женщин недовольным взглядом сквозь падающие на лицо спутанные черные патлы.

— Рань жуткая, — возразила Ками. — Едва начало светать. Нас не увидят.

Взяв Надишь за руку, она отвела ее подальше от домов, к дороге. Здесь было тихо, разве что изредка проносились машины. Над асфальтом вилась прозрачная пыль. Только там Ками снова заговорила.

— Ты его до того запугала, что он с тех пор и щелбан мне дать боится!

— Правда? — поразилась Надишь.

Шариф, жуткий, дикий Шариф оказался всего лишь трусом, чья разнузданная агрессия объяснялась тем, что он нападал