потерто по краям. Вдоль стен на верёвках висели простыни, чуть влажные, тяжёлые — они покачивались от сквозняка, и каждый их осторожный шорох казался Феликсу чужим голосом, пересказом чьих-то снов. Запах варёной капусты смешивался с кисловатым керосином и сыростью — всё это не просто стояло в воздухе, а будто за десятки лет въелось в штукатурку, в каждую щель между половицами.

Он остановился у двери своей комнаты, сжимая в руках промокший шарф, когда из-за поворота выплыла Екатерина Львовна — в вязаном, чуть перекошенном берете, с фартуком, пахнущим мылом, углём и ещё чем-то домашним, почти забытым.

— Феликс Антонович! — позвала она тепло, с настоящей улыбкой, словно вытянула его из полумрака обратно в жизнь. — Вы чего там, один сидите? Идите к нам, посидим хоть немного. Граммофон принесли, я пластинку поставлю.

— Да нет, — смутился он, теребя бахрому на шарфе, — не хочу мешать. Я… после работы… устал.

— Ерунда, — отмахнулась Екатерина, легко, по-хозяйски. — Все устали. А сидеть по углам — вредно. Приходите, согреетесь хоть.

Он шагнул ближе, будто опасаясь, что сейчас его остановят — но ничего такого не случилось.

— Если вы настаиваете…

— Не настаиваю, — она посмотрела лукаво, с мягкой складкой у рта, — просто зову по-доброму.

Её шаги отстукивали по половицам ритм, и она повернула к своей двери, а Феликс пошёл следом, осторожно, чтобы не задеть простыни, но всё равно зацепил рукавом наволочку — ткань прохладная, чуть шершавая на ощупь.

— Осторожнее, — сказала Екатерина, не оборачиваясь, — это хозяйкина. Она потом целый день ворчит.

— Извините, — пробормотал он, чувствуя, как щёки вспыхнули.

Возле стены стояла корзина, полная угля, тяжёлая и чёрная. Екатерина остановилась, вздохнула устало:

— Опять никто не донёс до печи. Хотела попросить Сан Саныча, да он опять пьян.

Феликс, чувствуя неловкость и желание быть полезным, шагнул вперёд.

— Я помогу.

— Да бросьте вы, — засмеялась она, легко и заразительно. — Она тяжёлая, не надорвитесь.

— Ничего, справлюсь.

Он наклонился, ухватил холодную железную ручку, но в тот же миг понял, что просчитался — вес был невыносимый, будто там не уголь, а камни. Он попытался потянуть, корзина дёрнулась, ухнула на бок, и уголь с глухим звоном рассыпался по коридору, посыпавшись на пол тёмными, пятнистыми комьями.

— Ах, чёрт… — вырвалось у него невольно, тихо, но в коридоре, где каждый звук отзывался эхом, этого оказалось достаточно.

Из соседней комнаты, прямо из-за простыни, вынырнула седая, взъерошенная голова. Лицо с резкими чертами, прищуренные глаза, словно только что проснулся и сразу рассердился.

— Опять бардак! — глухо рявкнул старик. — Что там, чёрт возьми, опять уронили?

— Всё в порядке, — поспешил ответить Феликс, собирая уголь руками, которые тут же почернели. — Я сейчас уберу.

— Да уж, — проворчал тот, фыркнув, как старая печка. — Не из наших ты, парень. Слишком мягкие руки для рабочего.

Феликс почувствовал, как вспыхнули уши, будто кто-то щёлкнул по ним мокрым полотенцем.

— Я... просто неловко вышло.

— У нас всё неловко выходит, — хмыкнул старик и с раздражённым стуком захлопнул дверь, оставив после себя только запах табака и обиды.

Екатерина уже присела рядом, собирая уголь — ловко, привычно, не обращая внимания на грязь. Пальцы тонкие, но цепкие, каждый камешек — будто на вес золота.

— Да не переживайте, — сказала она тихо, почти шёпотом, словно кто-то мог услышать их в этом пыльном коридоре. — Они тут все бурчат. Им без этого скучно.

— Я… неловкий, — пробормотал он, сгребая уголь в ладонь.

— Да нет, нормальный вы, — улыбнулась она, сбоку, чуть прищурившись. — Просто другой.

Феликс не нашёл, что сказать. Просто помогал — тишина между ними была мягкая, домашняя. Уголь быстро оказался в корзине. Екатерина выпрямилась, вытерла ладони о фартук, оставив тёмные разводы.

— Ладно, идём. Я как раз чайник поставила.

Он прошёл за ней. В комнате было тесно, но удивительно чисто: аккуратно застеленная кровать с серым покрывалом, вырезка из журнала — Париж, ажурные мосты над рекой, старый граммофон на тумбочке. Игла стояла чуть набок, пластинка поцарапана, как если бы ею пользовались часто и небрежно.

— Только вот, — сказала Екатерина, поправляя берет, — заедает иногда. Может, вы посмотрите? У вас руки вроде… умелые.

Феликс подошёл, осторожно наклонился к граммофону, чувствуя запах железа и пыли, в котором смешивались десятки чужих лет.

— Заедает?

— Да. Сначала играет, потом вдруг трещит и всё.

Он снял крышку с граммофона, оглядел механизм — всё старое, скрипучее, но не безнадёжное. На меди диск поблёскивал затёртыми кругами, и, когда он аккуратно приподнял его, в щели между деталями заметил что-то тёмное. Потянул осторожно — между зубцами пружины застрял маленький свёрток, обёрнутый промасленной, жёлтой бумагой.

«Не может быть», — вспыхнуло в голове.

Сердце ёкнуло, дыхание стало неглубоким, чуть сиплым.

Пальцы развернули свёрток — внутри что-то хрустнуло, будто ломался сухой лист. Несколько тонких бумажек, исписанных мелко, тесно, строки не складывались в слова — короткие группы символов, похожие на сложный, забытый шифр. Он быстро окинул взглядом знаки, что-то знакомое зазвенело в затылке, но мысль сразу ушла, как вода под пол.

— Ну что там? — спросила Екатерина, стояла за спиной, приподняв брови.

Феликс сжал свёрток, скользко, будто предмет сам пытался исчезнуть, и осторожно опустил обратно в щель. Прикрыл крышку.

— Пыль, — выдохнул, не глядя ей в глаза. — Вот и заедало.

— А, ну ясно, — пожала плечами она, и в её голосе не было ни малейшего сомнения.

Он накрутил пружину, чуть повернул рукоятку — механизм загудел, заскрипел, и пластинка, набрав обороты, вдруг заиграла. Вальсовая мелодия поползла по комнате: слабо, дребезжа, но всё же узнаваемо — тема из старого фильма, будто по памяти, будто издалека.

Екатерина улыбнулась, глаза потеплели, уголки губ дрогнули.

— Вот видите. А я думала, сломался.

— Нужно немного смазки, — сказал Феликс, всё ещё держа в памяти бумажные строки. — И пружину подтянуть.

— Разбираетесь, значит?

— Немного, — тихо сказал он, едва заметно улыбаясь.

Она взяла чайник, разлила по кружкам крепкий, терпкий чай — пар поднимался медленно, ложился на стекло тонкой дымкой.

— Выпейте. Холодно же у нас.

Он принял кружку обеими руками, осторожно, как будто мог обжечься, вдохнул горячий запах.

— Спасибо.

Они молчали, слушая, как музыка сочится из-под иглы.