— Нет, просто линии ровные, пропорции…

— Я сказала — каракули, — жёстко перебила Екатерина, и опустила взгляд в пол, пальцы сжались в кулак.

В комнате воцарилась тишина, вязкая, как мед. Никто не решался даже пошевелиться, будто бы каждый услышал в её словах нечто большее, чем просто раздражение. Только лампа снова зажглась, мигнула — теперь уже чаще, с тревожным, нервным ритмом, словно торопила кого-то.

Молодой парень вдруг не выдержал, оттолкнулся от стола и поднялся на ноги:

— Ну вас к чёрту с вашими каракулями, — бросил он, подбирая пальцами ворот рубахи. — У меня от этой лампы глаза режет.

Он шагнул к лампе, нагнулся, собираясь дунуть на коптящий фитиль, — и вдруг застыл, будто его кто-то окликнул. Рука зависла в воздухе.

— Слушайте, — сказал он, не оборачиваясь, взгляд его был прикован к окну, — а это кто там?

Комната замерла, все обернулись — и в отражении, на стекле, между подрагивающими бликами керосинового света, действительно проступал силуэт. Человеческая фигура. Высокая, вытянутая, почти расплывчатая, но детали были видны отчётливо: длинное пальто с высоким воротником, блестящая, чужая ткань, не сукно, не шерсть — а что-то гладкое, синтетическое, в котором отражался свет лампы.

«Такое пальто я видел, — мелькнуло у Феликса в голове. — В 2025».

Силуэт за окном оставался неподвижным, словно выписан был прямо по стеклу, и вот — вдруг стал таять, исчезать, будто развеивался в сыром, холодном воздухе. На короткий миг отражение смешалось с бликами лампы, и осталась только пустота за занавеской.

— Господи, — прошептала женщина, и в голосе её дрогнуло что-то старое, не отпущенное. — Видели?

— Это тень, — отозвалась Екатерина, выдыхая слова сквозь сжатые зубы. — Просто тень.

— Не похожа, — сказал Феликс, не отводя взгляда от окна.

Её лицо повернулось к нему резко, глаза блеснули остро.

— А вы, товарищ Серебрянский, что, в тенях тоже разбираетесь?

— Нет. Просто… я думал, мне показалось.

— Вот и думайте. Меньше думайте — дольше проживёте.

Феликс хотел ответить, но в этот момент граммофон снова ожил, словно кто-то толкнул его изнутри. Пластинка крутилась сама собой, игла скользила по бороздкам, но на этот раз вместо музыки в комнате зашептал чужой голос — глухо, неразборчиво, слова смешивались с треском, но в них было что-то ритмичное, как в закодированном сообщении.

Екатерина подошла и быстро, без слов, опустила крышку граммофона. Шёпот смолк, остался только нервный треск и тяжёлое дыхание.

— Всё, хватит на сегодня, — сказала она, голос прозвучал твёрдо, как удар. — Пора расходиться.

— Катя, ты чего? — удивился парень, всё ещё смотревший на лампу. — Только разыгрались.

— Я сказала — всё.

В этом тоне не было ни тени сомнения. Никто не возразил.

Феликс встал, чувствуя, как сердце сжимается, будто в груди кто-то завёл маленький, злобный моторчик.

— Спасибо за вечер, — тихо сказал он, не встречаясь с её взглядом.

— Конечно, — ответила она, взгляд её был обращён мимо, сквозь него, куда-то в дальнюю точку. — Заходите ещё.

Он кивнул, подошёл к двери, но перед самым выходом не удержался — посмотрел на ту самую занавеску у стены. На белёсой, потрескавшейся штукатурке, в тени, отчётливо проступили очертания — не просто схематичные линии. Это был рисунок импланта, вписанный в полукруг. Почти точная копия той самой модели, что он когда-то создал своими руками, в лаборатории — восемьдесят семь лет назад.

Он остановился, на долю секунды задержался в проёме, но Екатерина, не оборачиваясь, тихо произнесла:

— Лучше не трогать чужое прошлое.

Он понял, что она следила за ним всё это время, даже когда не смотрела. Не сказав больше ни слова, вышел в коридор, где лампочки под потолком мерцали всё в том же странном, неотвязном ритме, что и фитиль в её комнате.

Глава 28

Граммофон молчал уже давно, как будто забыл свою былую роль, но игла по-прежнему скреблась по пластинке, раздаваясь по комнате редкими потрескиваниями. Эти звуки — слабые, почти стыдливые — походили на чей-то тайный сигнал, как будто кто-то невидимый продолжал стучать пальцем по деревянному столу, проверяя: здесь ли ещё все, не исчезли ли. Свет керосиновой лампы угасал, становился всё желтее, мрачнее — жухлый, тяжёлый, болезненный. Тени от предметов разрослись, поползли по стенам, а на оконном стекле расползалась запотевшая мгла. Снаружи медленно, с ленивой неотвратимостью, таяли снежинки, оставляя мокрые, извилистые дорожки, будто кто-то плакал тихо и незаметно, лицом к ночи.

Екатерина сидела неподвижно, подпирая ладонью щёку, словно старалась не замечать, как всё вокруг становится чужим и неуютным. Её губы были прижаты друг к другу, морщинка на лбу казалась глубже обычного.

— Опять стреляет… — выдохнула она сквозь зубы, едва слышно. — Третий день уже. Спать не могу, сил никаких.

Феликс обвёл взглядом тесную, знакомую до мелочей комнату: стол с неровными ножками, миска с сухарями, тряпка, застиранная до прозрачности, болтается на гвозде вместо полотенца. Керосиновый запах стал таким густым, что хотелось заслониться рукой, отодвинуться, сделать шаг к окну, где холод свежее и чище.

— В поликлинику не ходили? — спросил он негромко, стараясь говорить так, будто этот вопрос — пустяк.

— Вы смеётесь? — Екатерина подняла на него уставший, воспалённый взгляд, в котором дрожала усталость и что-то похожее на страх. — Сейчас? Куда я пойду, к кому? Там на каждого смотрят, как на врага. Скажешь не то слово — и всё.

— Ну… может, всё-таки… — начал Феликс, но она сразу его перебила, и голос её стал глуже, твёрже.

— Нет. Вы же врач, — произнесла она, будто ставила точку, — Помогите вы. У вас руки… правильные.

Он опустил глаза, не зная, как на это ответить. На полу, возле его ноги, стояла старая кожаная сумка — потрёпанная, но надёжная, внутри лежали инструменты: аккуратно завернутые, самодельный антисептик в пузырьке, шприц, который он собрал сам, ещё в прошлом году, из найденных где-то в подвале деталей.

«Сумасшествие, — мелькнуло у него в голове, как вспышка. — Лечить кого-то здесь — значит подписать себе приговор».

— Я не стоматолог, — сказал он, чувствуя, как слова звучат неуверенно, будто пытается отгородиться стеной от происходящего. — Я по другой части.

— Какая разница, — усмехнулась Екатерина сквозь боль, голос её хрипел, но в глазах мелькнула искра иронии. — Там всё одно —