ладони, живое тепло, не свойственное вещам ночью.

Прислоняется ухом, прислушивается — за стеклом едва слышно, как будто кто-то дышит, шелестит бумагами, там воздух колышется, будто есть другой коридор, за гранью видимого.

— Есть тут кто? — выдыхает почти беззвучно.

В ответ — тишина, глубокая, вязкая.

Он стоит, ждёт, не отрываясь смотрит в глубину зеркала. Потом, вздохнув, делает шаг назад, ещё один, бросает последний взгляд.

Когда он уже поворачивается, свет отражается неровно, и вдруг — едва уловимо — в зеркале, за его плечом, проступает вторая фигура. Та же поза, тот же разворот головы, но старше — морщины, тень под глазами, какая-то усталость в осанке, словно отражение помнит больше, чем сам Феликс.

Он резко поворачивается — в зеркале только он, один, уставший, с глазами, где отражается тот же знак.

Глава 23

Бормашина дышала, как старый зверь — с хрипом, с подвыванием. Педаль скрипела под ногой, будто жаловалась. Феликс склонился над пациентом, держа в руках пинцет, и пытался не обращать внимания на запах гари и старого клея.

— Потерпите ещё немного, Дмитрий Иванович, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ещё чуть-чуть, и закончим.

— Ага, — прохрипел пациент, зажмурившись. — Я терплю… Вы только, доктор, поосторожней с этим сверлом. Оно как живое.

Феликс кивнул, выключая бормашину. В воздухе повисла тишина, только с улицы доносился гул ветра и редкий стук снежинок о стекло.

Он взял деревянную баночку, отмерил немного мела, добавил пару капель клея, размешал спичкой.

— Что это вы такое мешаете? — спросил Дмитрий Иванович, приподнимая голову. — Запах… не больничный вроде.

— Временный материал, — ответил Феликс. — Для пломбировки.

— Временный? Это как?

— Ну… — он на секунду задумался. — Держится недолго, но боль снимает, зуб защищает. Потом поменяем.

— Мел, что ли?

— Мел, — кивнул Феликс. — Старый метод. Провинциальный.

Пациент хмыкнул:

— Вы, доктор, не похожи на провинциала. У вас всё как-то… ловко. Не по-нашему.

Феликс притормозил, но ничего не ответил.

Он аккуратно положил смесь в полость зуба, прижал шпателем. Движения точные, экономные. Через пару минут выпрямился и снял перчатки.

— Всё. Проверяйте.

Дмитрий Иванович осторожно сомкнул челюсти, потом недоверчиво посмотрел на него.

— Странно. Не болит.

— Значит, повезло, — сказал Феликс, убирая инструменты. — Не разговаривайте час-другой, не пейте горячего.

— А если опять заболит?

— Тогда придёте.

— Я приду, — кивнул тот. — Только, знаете, не люблю сюда ходить. Неуютно как-то. Словно всё время кто-то слушает.

Феликс посмотрел на него внимательнее.

— Слушает?

— А вы не замечали? — Дмитрий Иванович усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то настороженное. — Здесь даже стены… шепчутся.

Феликс хотел отмахнуться, но взгляд зацепился за лацкан пальто пациента. Там, на потёртой ткани, блестел значок — крошечный, но знакомый. Спираль, закрученная влево, с коротким штрихом у основания.

— У вас… интересный знак, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Откуда?

— Этот? — Дмитрий Иванович посмотрел вниз и сразу застегнул пальто. — Старьё. С работы.

— С какой работы?

— Да бросьте, доктор, — улыбнулся он неестественно. — Какая теперь работа… Всё прошлое.

Феликс хотел спросить ещё, но дверь внезапно распахнулась.

В проёме стоял надзиратель. Высокий, широкоплечий, с серыми глазами, которые будто ничего не видели, кроме подозрений.

— Что тут у вас? — голос низкий, хриплый.

— Приём пациента, — сказал Феликс спокойно. — Последний на сегодня.

— Вижу, — тот прошёл внутрь, оглядел стол, инструменты. — Что это у вас за порошок?

Феликс взглянул на банку с мелом.

— Старый метод, — сказал он. — Мел с клеем.

— Мел? — надзиратель взял банку, понюхал, поморщился. — С чего вы взяли, что это допустимо?

— В районной практике применяется, — быстро ответил Феликс. — В деревнях другого нет.

— В деревнях, значит, — протянул тот. — А вы у нас, товарищ Серебряков, вроде не из деревни.

Феликс почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Просто… перенял опыт старших коллег.

— Угу. — Надзиратель поставил банку обратно. — Коллег, значит.

Он медленно обошёл кабинет, заглядывая в ящики.

— А это что? — ткнул пальцем в металлический футляр.

— Набор щипцов, — спокойно сказал Феликс. — Обычный.

— Вы, товарищ врач, не слишком усердствуйте. А то новаторство у нас плохо кончается.

Феликс молчал. Дмитрий Иванович, уже стоя у двери, кашлянул и тихо сказал:

— Можно идти?

— Идите, — буркнул надзиратель.

Пациент кивнул Феликсу и вышел, почти не оборачиваясь.

Надзиратель закрыл за ним дверь и задержался у порога.

— Вы, товарищ Серебряков, не забывайте, где находитесь. Больница — не лаборатория. И не место для экспериментов.

— Я понимаю.

— Понимаете — и хорошо. — Он достал из кармана сложенный листок бумаги и положил на стол. — Ознакомьтесь, как будет время.

Феликс не двинулся.

— Что это?

— Просто напоминание, — сказал надзиратель, и угол его губ едва заметно дёрнулся. — Чтобы вы не увлекались.

Он вышел.

Феликс постоял, прислушиваясь — шаги затихли. Потом развернул листок. На нём было коротко, карандашом, криво, будто наспех: «Следи за своими новшествами».

Он сжал бумагу, спрятал в карман.

«Теперь они наблюдают. Не просто подозревают — проверяют».

За окном снег ложился на стекло плотным слоем, почти белой завесой. В отражении мутно проступали контуры кабинета, и Феликсу на секунду показалось, что за его спиной кто-то стоит — такой же халат, та же поза, только взгляд спокойный.

Он резко повернулся — никого.

Только ржавая бормашина, стул и банка с мелом, отбрасывающая слабый сероватый отблеск, похожий на след от спирали.

Глава 24

Керосиновая лампа трепетала на подоконнике, как живая, каждое дрожание пламени отзывалось в комнате, отбрасывая на стены рваные, нервные тени. Запах нагретого металла и чуть горький, едва уловимый дух керосина смешивались с меловой пылью, впитавшейся в его ладони. Феликс сидел на самом краешке стула, чуть ссутулившись, и разглядывал свои руки — ногти испещрены белыми полосами, кожа на подушечках сухая, шершавая, будто бы чужая.

В голове плавали обрывки недавнего разговора, то всплывали, то снова уходили куда-то вглубь, становясь только эхом.

— Я ведь тогда тоже инженером был, — Дмитрий Иванович говорил почти шёпотом, с какой-то застенчивой осторожностью, словно стены здесь умели слушать. — После Гражданской нас