если мужу станет хуже. Абсцесс без дренажа — гной уйдёт в кровь, сепсис…».

— Он опасается врачей, — сказала Анна, едва слышно, голос её будто прятался в складках платка. — Говорит, всех, кто болтает, потом куда-то увозят.

В ламповом свете её лицо было почти прозрачным, тени падали под глазами и на шею, углублялись в ямочку у ключицы. Феликс посмотрел мимо неё, куда-то в угол, где блики от воды на стене плясали, как тени на речной глади.

— Не всех, — отозвался он, сухо, как будто в горле вдруг появилась пыль.

— Может, и не всех… Но… вы же не из таких. Я вижу, — голос её окреп, в нём вдруг появилась надежда, хрупкая, как первый лёд на луже.

Феликс не сразу нашёл, что ответить. Его взгляд скользнул вниз, к рукам — они снова дрожали, хоть он и сжал их в замок. Казалось, в пальцах ещё оставалась тёплая тяжесть чужого страха.

— Вы ошибаетесь, Анна Сергеевна. Я как раз «из таких». Только аккуратных, — сказал он, и голос его стал тише, чем обычно, будто он разговаривал не с ней, а с собственной усталостью.

Она подошла ближе, шаг — почти скользящий, платок сдвинулся, открыв тонкую полоску волос у виска.

— Вы добрый человек. Я это знаю.

Он коротко вздохнул, губы его сложились в кривую полуулыбку.

— Добрый — не значит глупый.

— Пожалуйста… Я не прошу бесплатно. Я… — Анна суетливо полезла в сумку, шум застёжки прозвучал в кабинете громче, чем шаги по линолеуму. Она вынула узелок — тугой, клетчатый, пахнущий деревней. — Тут сахар… немного сала. Мы из деревни, только что привезли. Возьмите.

— Уберите, — коротко бросил он, словно острая заноза попала под кожу.

— Возьмите, — с неожиданным упрямством повторила она. — За риск.

Он посмотрел на неё — как будто видел впервые. Тусклый свет лампы цеплялся за усталое, истончившееся лицо, за красноту вокруг глаз, за тонкую синюю венку, проступившую на шее под платком.

— Ладно, — произнёс Феликс так тихо, что слова будто растаяли в сыром воздухе. — После смены. Но чтоб никто. Ни слова.

Анна выдохнула, едва слышно — будто до этого момента держала в себе всю свою деревенскую зиму, и теперь впервые позволила ей выйти наружу. Её плечи опустились, глаза заблестели по-новому.

— Спасибо, товарищ Серебряков. Я никому, честное слово, — выдохнула она и, прижимая всё тот же узелок к груди, почти неслышно выскользнула за дверь. Она закрылась мягко, как за шиворотом утихает шторм.

Феликс остался у кресла, ладонь всё ещё на подлокотнике, спина напряжена — будто он не отпускал, а держал себя в этом кресле, чтобы не утонуть в усталости. Окно мутнело, в нем белым плясал снег, под лампой висел тяжёлый, вязкий свет.

«Прачечная… чёрт возьми, — пронеслось у него в голове. — Это уже не просто помощь. Это нарушение правил. А правила тут — словно волчьи ямы, не видно, где провалишься».

Он сел, тяжело опуская голову на грудь, пальцы впились в колени, мысли мешались с хрустом суставов. В ушах шумела кровь, за спиной всё ещё пахло Анниной тревогой и дёрганым движением её руки.

Дверь вдруг открылась снова, бесшумно, без предупреждения, и тишина треснула, как тонкий лёд.

— Живой тут? — прокатился знакомый голос, бодрый, со смешком, как если бы кто-то стучал ложкой по кастрюле.

В дверях появился Игорь Павлович — с ведром в руке, в поношенном халате, по-полевому деловой. Глаза его светились, как у старого пса, почуявшего знакомый запах.

— Опять застрял после всех? — спросил он с лёгкой усмешкой.

— Убираю, — коротко бросил Феликс, едва повернув голову.

— Убираешь… ага, — с сомнением покосился Игорь, ставя ведро у стены. — А я смотрю: ты всё один. Как будто совещания с самим собой проводишь. — Он отряхнул руки о полы халата, тянул фразу с ленивой привычкой человека, которому давно всё ясно. — Клавдия тебя не трогала сегодня?

— Нет, — просто ответил Феликс, не поворачиваясь.

— Ну и слава Богу, — сказал Игорь, облегчённо. — А то она с утра как на взводе, снабжение опять задержали, с бумагами возится, ругается на всех подряд.

Феликс кивнул рассеянно, взгляд блуждал по полосам света на стене.

— Игорь, скажите… — начал он, собирая мысли, — а вы про врача того, старого, ещё рассказывали? Который чертежи оставил…

— А, про чокнутого? — Игорь сразу оживился, глаза его заблестели, на лице вспыхнула охотничья искорка. — Был такой, да. Всё твердил — «будущее рядом». Говорил, через двадцать лет у всех зубы железные станут, как у рыб — прямо чешуёй. Мы тогда смеялись, а он, бывало, обижался, днями ходил как тень.

— И что, чертёж сохранился?

— Кто ж его знает, — пожал плечами Игорь, поднимая ведро, в котором плескалась вода. — Говорили — в архив забрали. А может, Клавдия припрятала, она тогда ещё медсестрой была. Да ты не бери в голову. У нас тут таких «пророков» видимо-невидимо. Один даже уверял, что через воздух можно… голоса передавать.

Феликс не улыбнулся, в уголках его губ затаилась тень — не весёлая, а скорей настороженная.

— Через воздух… — тихо повторил он, будто пробуя странное слово на вкус.

— Ну да! — хмыкнул Игорь. — Радио ж потом появилось, вот тебе и пророк. Всё вокруг чудеса, а мы… как в тумане.

Он присел на край стола, устало покачал головой, глядя куда-то в пространство, будто ожидал услышать, как трещит эфир.

— А ты чего спрашиваешь-то? — вдруг насторожился он, поворачиваясь к Феликсу.

— Просто любопытно, — почти шепотом.

— Осторожней с любопытством, — ответил Игорь, поднимаясь, взяв ведро одной рукой. — Оно тут, как насморк: подхватишь — потом не избавишься.

Он двинулся к двери, тени за его спиной смешались с отблесками света.

— Ладно, доктор будущего, — бросил Игорь через плечо, усмехаясь коротко, как умеют те, кто слишком долго работает ночами. — Не засиживайся.

Когда за ним закрылась дверь, тишина в кабинете снова потекла по стенам вязкой рекой. Феликс стоял посреди комнаты, затем шагнул к самому дальнему шкафу — тому, где под свёрнутым полотенцем был припрятан штифт. Открыл дверцу, заскрипела петля. Достал штифт: металл — неяркий, тёплый, будто он не из стали, а из какой-то старой кости. На поверхности слабый, тусклый блеск — живой,