class="p1">Для него было главное – показать свою щедрость, радушие.

Владимир Маяковский: ананасы и шампанское

Еще раз: ананасы и шампанское

В заголовке нет ошибки. Да, сочетание ананасов и шампанского первым делом вызывает в памяти знаменитую «Увертюру» Игоря Северянина:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Но дело в том, что этот замечательный десерт показал Игорю Васильевичу именно Маяковский. В 1914 году, в Симферополе, во время Первой олимпиады футуристов, Маяковский окунул кусок ананаса в шампанское, а потом его съел. И посоветовал сделать то же самое Северянину:

– Игорь Васильевич, попробуйте ананасы в шампанском, удивительно вкусно!

Северянин моментально произнес экспромт – первые строки будущего стихотворения. А в январе 1915 года оно было написано полностью и навсегда определило образ Северянина.

Заодно в декадентском сообществе появилось и новое блюдо – ананасы, порезанные в вазу с шампанским. Хотя, как мы теперь знаем, аутентичный рецепт требует куски ананаса всего лишь макать. Если, конечно, в этом случае можно говорить об аутентичности и вообще о рецепте.

Щедрый даритель пончиков

В детстве Маяковский любил пончики. Притом любил не только есть их сам, но и угощать ими товарищей. Специально ради этого просил у мамы больше денег. Причину повышенных трат не скрывал.

При этом Маяковские жили довольно бедно.

Зато на себе маленький Володя экономил. В 18 лет снимал избушку в Петровско-Разумовском, у Соломенной Сторожки – специально чтобы не обременять расходами семью. Ввел сам для себя «прожиточный минимум» – сухая колбаса и баранки. Полвершка колбасы на завтрак, вершок (4,45 сантиметра) на обед, и полвершка на ужин. Баранки тоже подлежали строгому учету. Например, на завтрак полагалось две баранки.

Все это хозяйство было подвешено под потолком – чтобы не слопали мыши.

Впрочем, иногда молодой человек не выдерживал – есть-то хотелось всегда. И уже рано утром съедал весь дневной рацион, оставляя себя без еды на весь день. А иногда съедал и на три дня вперед.

К счастью, прожить помогали всевозможные приработки – в первую очередь, рисунки и малярная работа. В то время Маяковский посещал занятия в Училище живописи, ваяния и зодчества. Гонорары, разумеется, шли на дополнительную пищу.

Можно ли считать баранки и сухую колбасу любимой едой Маяковского? Вряд ли.

Впоследствии эти петровско-разумовские баранки выросли до размеров бубликов и выкатились в «Окнах РОСТА», в стихотворении «История про бублики и про бабу, не признающую республики»:

Сья история была

в некоей республике.

Баба на базар плыла,

а у бабы бублики.

По сюжету мимо шел красноармеец и попросил у бабы один бублик. Баба отказала, да еще и обругала бедного красноармейца. И в результате у красноармейца не хватило сил, чтобы победить врага, враг заявился на базар и сожрал бабу вместе с ее бубликами.

Особенности семипольной системы

Впоследствии, когда Владимир Владимирович сведет знакомства со старшими людьми искусства, он их таким же, несколько циничным, зато рациональным образом поделит. Стихотворец называл эту систему семипольной. Маяковский писал: «Установил семь обедающих знакомств. В воскресенье „ем“ Чуковского, понедельник – Евреинова и т. д. В четверг было хуже – ем репинские травки. Для футуриста ростом в сажень – это не дело».

Дело в том, что Илья Репин был воинствующим веганом. Восхищался: «Я чувствую, как благотворный сок трав освежает, очищает кровь… Выброшены яйца (вреднейшая пища), устранены сыры, мясо уже и прежде оставлено. Салаты! Какая прелесть! Какая жизнь (с оливковым маслом!). Бульон из сена, из кореньев, из трав – вот элексир жизни».

А насчет сажени Маяковский несколько преувеличивал. Все-таки рост поэта был 189 сантиметров, а вовсе не 213.

Непросто было и с известным драматургом Николаем Евреиновым. Однажды он встретил поэта словами:

– А, Маяковский… Вы, наверное, не против хорошего ужина, по лицу вижу. Гении всегда голодают. Но сейчас мы это все устроим. Фазанов любите?

«Мне бы любительской колбасы с французской булкой фунта полтора, – подумал Маяковский. – Да чаю с сахаром внакладку стаканов шесть. А то каких-то фазанов!»

Однако же ответил Евреинову:

– Фазанов? Обожаю!

– Превосходно.

Евреинов звонит в звонок и говорит появившейся горничной:

– Пойдите на кухню, узнайте там, остались ли от обеда фазаны, и велите подать молодому человеку.

Та послушно удаляется. А Николай Николаевич продолжает резвиться:

– Садитесь, Маяковский. Сейчас вам подадут холодных фазанов. По-моему, это самый изысканный завтрак: холодные фазаны. Бисмарк всегда ел за завтраком холодных фазанов.

В конце концов, конечно, выяснилось, что «фазанов не осталось».

– Придется вам сегодня остаться без ужина, – резюмировал безжалостный драматург.

«Кушайте сельдя, замечательный сельдь!»

В 1918 году Владимир Маяковский спасался от холеры в поселке Левашово под Петроградом. Писал сестре Ольге: «Меня до того тут опаивают молоком (стаканов шесть ежедневно), что если у меня вырастет вымя, скажи маме, чтоб не удивлялась».

В день шесть стаканов молока! Бесплатного! Немыслимое счастье.

Конечно, Владимир Владимирович – как и в детстве, с пончиками, по возможности старался угостить своих друзей. В 1920 году, на открытии Дома печати (нынешний Домжур) он потчевал приглашенных: «Кушайте сельдя, замечательный сельдь!»

Сельдь у него была мужского рода.

Именно Маяковский уговорил Луначарского передать журналистам особняк Гагариных на Никитском бульваре. Так что он чувствовал себя хозяином вечера. Хотя селедка, как и прочая закуска, принадлежали не ему.

А писательница и переводчица Рита Яковлевна Райт-Ковалева вспоминала: Маяковский отводил нас в буфет и кормил всю ораву лучшим, что можно было там достать – песочными пирожными и простоквашей».

Но это был уже не 1911 и даже не 1920, а 1921 год. В Московском цирке ставили пьесу «Мистерия-буфф» Владимира Владимировича.

В те времена привычной пищей Маяковского был черный хлеб с селедочной икрой. Но, опять же, не из кулинарных предпочтений, а потому что эту еду было проще достать.

Ромашка яичницы

С приходом нэпа все более-менее наладилось. Нормальная еда стала обыденностью и не вызывала восхищения. Хотя, конечно, радовала.

Маяковский часто повторял: «Пища – вещь немаловажная, от нее зависит твоя работоспособность». А перед завтраком, случалось, напевал:

И яичницы ромашка

На сковороде.

Это строчки из поэмы Семена Кирсанова «Моя именинная»:

Сердце Рикки Тикки Тавви

словно как во сне

и яичницы ромашка

на сковороде.

Маяковский пел эту «яичницу» на мотив одной из популярных песенок того времени.

Осторожен до брезгливости

У поэта наконец-то стали появляться настоящие – а не от безысходности – любимые блюда. Во многом здесь была заслуга Лили Брик. Легендарная возлюбленная Маяковского вспоминала, как «она приходила к нему в комнату, уставленную цветами и угощением, купленными на деньги Брика, которые тот ему выплачивал построчно, добавляя и свой выигрыш на бильярде. У Елисеева покупался кровавый ростбиф, соус тартар и камамбер. У „Де Гурме“ – пьяные вишни и миндальные пирожные в огромном количестве. Цветы от Эйлерса. Фрукты вымыты в двух кипяченых водах. Начищены башмаки. Повязан самый красивый галстук».

Насчет двух вод следует пояснить. Маяковский был невероятно брезглив и панически боялся чем-нибудь заразиться. По некоторым сведениям, он даже кружку в пивной держал особенным образом. Не ручкой справа, потому что так делают все. И не ручкой слева, потому что так делают левши и те, кто тоже боится заразы. А ручкой ровно напротив рта – потому что так уж точно никто не держит.

У этой фобии – боязни заражения – была своя причина. Когда Маяковскому было 12 лет, умер его отец. Он сшивал бумаги, укололся иголкой и вскоре скончался от заражения крови. С тех пор стихотворец боялся иголок, булавок и, разумеется, всевозможных микробов и вирусов.

К пиву Маяковский брал классическую закуску – вареных раков. Однажды, ужиная в знаменитом Доме Герцена на Тверском бульваре, сильно порезался