– Вы бы хоть маникюр сделали вашим ракам, – сказал он тамошнему метрдотелю, легендарному ресторатору Якову Розенталю.

Кстати, пиво Маяковский не только с удовольствием пил, но и усердно рекламировал:

Долой запивающих до невязания лык,

но пей Трехгорное пиво —

пей «Двойной золотой ярлык».

И в другой раз:

Здоровье и радость —

высшие блага —

в столовой «Моссельпрома»

(бывшая «Прага»).

Там весело, чисто

светло, уютно,

обеды вкусны,

пиво не мутно.

Щен, он же Щеник

Какой-либо системы, пристрастия к какой-либо определенной кухне у Маяковского не было. Среди самых любимых – вареники с вишней и шашлык.

Однажды Владимир Владимирович нарисовал щенка с шампуром и послал этот набросок Лиле Брик. С подписью: «Если вы не напишете все, все, все про себя, я сейчас же начну вымирать со скуки. Целую все, все лапки и головки тебе и Оську в лысину. Любите меня, пожалуйста, и не забывайте, а я весь ваш Счен.».

Счен (Щен, Щеник) – «домашнее» имя Маяковского в семье Бриков. А сама Лиля Брик была Кис или Киса.

Любил кукурузу. Говорил: «Я грузин и в детстве ел ее всегда».

А одна из современниц Маяковского, Наталья Рябова писала: «К столу были поданы корнишоны. Маяковский набросился на корнишоны, и скоро все они были съедены. Я широко открытыми глазами, чуть не с отчаянием глядела на Маяковского. Вид великого русского поэта, поглощающего огурцы в таком невероятном количестве, казался мне оскорбительным. Еще хуже было то, что Владимир Владимирович, увидев мое удивление и поняв, к чему оно относится, растерялся и тоже почти с ужасом посмотрел на пустую вазочку»

Вообще же Маяковский мог, забывшись, съесть довольно много. Вот похожее воспоминание другой современницы: «Барашек издавал приятный запах, и Маяковский… взял с блюда кусок барашка. При этом он не переставал говорить дальше, очевидно, не замечая, что делает. Так он ходил вокруг стола, рассуждая, и, когда съел первый кусок, взял с блюда второй, третий – видно, ему понравилось. Только когда захотел вытереть руки и механически стал искать салфетку, он понял, что увлекся, и засмеялся».

Впрочем, не всегда виной была рассеянность. Будучи в Берлине, он говорил кельнеру на совершенно невозможном русско-немецком суржике: «Пять порций дыни и пять порций компота. Я русский поэт, знаменитый в России, мне меньше нельзя».

А еще Маяковский любил на десерт холодную манную кашу с корицей. Фактически, это был упрощенный вариант одного из классических русских десертов – гурьевской каши. Но в полном комплекте – с цукатами, медом, орехами и молочными пенками – она, вероятно, казалась ему чересчур буржуазной.

Примечательно, что, будучи в 1925 году в Париже, Маяковский написал стихотворение под названием «Кафе». Но ни про еду, ни про напитки в нем нет вообще ни слова.

Завсегдатай писательских кафе

И, разумеется, Владимир Маяковский был завсегдатаем многочисленных писательских кафе и клубов. И сам любил, и положение обязывало.

В молодости он постоянно мелькал в бесчисленных поэтических кафе, разного рода театриках, в Литературно-художественном кружке, в Большой аудитории Политехнического музея. И не просто мелькал, а всеми возможными способами обращал на себя внимание. Завсегдатаи знали: если среди столиков маячит желтая кофта молодого футуриста, значит нужно приготовиться к скандалу.

А поверх кофты красовался огромный яркий бант.

Мало кому было известно, что этот эпатаж – не от хорошей жизни. Кофту Володе сшила мама – потому что сестра раздобыла задешево кусок ткани нелепого цвета. Бант скрывал потертости на воротнике. Но поэту удалось все это превратить в перформанс и протест. А в 1914 году он даже воспел эту мамину кофту – ставшую знаменитой на всю Россию – в стихотворении «Кофта фата»:

Я сошью себе черные штаны

из бархата голоса моего.

Желтую кофту из трех аршин заката.

По Невскому мира, по лощеным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Когда читал эти стихи, в него из зала летели пустые бутылки. Маяковский же ловил их на лету и запускал обратно в зал.

Но со временем поэт, конечно же, остепенился, успокоился. Юрий Олеша вспоминал: «Иногда он появлялся на веранде ресторана «Дома Герцена», летом, когда посетители сидели за столиками здесь, у перил с цветочными ящиками, среди листиков, зеленых усиков, щепочек, поддерживающих цветы, среди самих цветов, желтых и красных, – по всей вероятности, это была герань…

Все уже издали видели его появившуюся в воротах, в конце сада, фигуру. Когда он появлялся на веранде, все шепталось, переглядывалось и, как всегда перед началом зрелища, откидывалось к спинкам стульев. Некоторые, знакомые, здоровались. Он замедлял ход, ища взглядом незанятый столик. Все смотрели на его пиджак – синий, на его штаны – серые, на его трость – в руке, на его лицо – длинное и в его глаза – невыносимые!»

Этот посетитель пользовался популярностью.

Вино и шампанское

Отношения с алкоголем были легкими, никого ни к чему не обязывающими. Поэт охотно пил вино, шампанское. Любил крюшон. Говорил: «Вино я всосал с молоком матери – родился среди виноградников и пил его, как дети пьют молоко».

Пунш Маяковский тоже любил. И не только сам пунш, но и строки Пушкина из «Медного всадника»:

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Владимир Владимирович говорил: «Вот кто понимал и чувствовал, что такое вино!.. Вы чувствуете, как это здорово! Шш и пп, ппенистых, ппунша, ппламень – товарищи, это здорово! Дай бог всякому! Я и то завидую. Пушкин понимал, что такое пунш, с чем его едят и как он шипит. Надо чувствовать это шипение».

Уже будучи признанным мэтром, Маяковский учил молодого Валентина Катаева: «Только выскочки и парвеню кричат на весь кабак: „Шампанского!“ А всякий уважающий себя человек должен говорить „вино“. А уж все окружающие должны сразу понять, что раз вы говорите вино, то имеете в виду именно шампанское, а не что-нибудь другое. И в ресторане никогда не кричите: „Шампанского!“ Заказывайте официанту вполголоса, но внушительно: „Будьте так добры, принесите мне вина“. Он поймет. Уж будьте уверены. Принесет, что надо».

Схожее замечание он сделал Юрию Олеше. Когда тот крикнул: «Шампанского!» – Владимир Владимирович произнес: «Ну, Юра, что это вы! Просто скажите: „Абрау“».

Из вин Маяковский больше всего любил рислинг. При этом рислинг с финиками мог заменить ему полноценный обед.

Водку же Маяковский презирал. Тот же Катаев удивлялся: «Водку совсем не признавал. С презрением говорил, что водку пьют лишь чеховские чиновники».

А из безалкогольного питья больше всего любил компот.

Юрий Олеша: водка и коньяк

Дом «Четвертак»

Писатель Юрий Карлович Олеша больше любил выпить, чем поесть. Тем не менее, именно он создал мощный образ реформатора советского питания – главного героя повести «Зависть» Андрея Бабичева.

«Он заведует всем, что касается жранья.

Он жаден и ревнив. Ему хотелось бы самому жарить все яичницы, пироги, котлеты, печь все хлеба. Ему хотелось бы рожать пищу. Он родил «Четвертак».

Растет его детище. «Четвертак» – будет дом-гигант, величайшая столовая, величайшая кухня. Обед из двух блюд будет стоить четвертак.

Объявлена война кухням.

Тысячу кухонь можно считать покоренными.

Кустарничанию, восьмушкам, бутылочкам он положит конец. Он объединит все мясорубки, примуса, сковороды, краны… Если хотите, это будет индустриализация кухонь».

Фактически, речь идет о фабрике-кухне – новой формы советского общепита. Первое заведение этого типа открылось в 1925 году в Иванове (в то время – Иваново-Вознесенске). Нарком здравоохранения Николай Семашко назвал его «бомбой, брошенный в старый быт». Обед стоил 20 копеек и состоял из литровой порции первого блюда (либо щей, либо лапши с мясом), жареного мяса с картофельным пюре