резкое движение быстрее, чем на слово, и реагируют не всегда в ту сторону, которую предпочитает окружающая мебель.

Ксюша за шкафом дышала через раз. Я слышал, как она старается не шуршать халатом, и как не получается, потому что она и бесшумность существовали в разных измерениях.

— Панкратыч, — повторил я, чуть мягче. — Семён Панкратович. Вы ко мне пришли. Значит, вам нужна помощь. Я слушаю.

Он потёр лицо рукой. Ладонь была широкая, как сапёрная лопатка, и скрежет жёсткой кожи по двухдневной щетине прозвучал в тишине так, что Ксюша вздрогнула.

Потом Панкратыч вздохнул. Грудная клетка поднялась и опустилась, как у кузнечного меха, и воздух вышел тяжело, с надсадным хрипом, в котором застряло что-то невысказанное.

— Покровский, — начал он.

Голос был другой. Не командный рявк, к которому я привык, а глухой, низкий бас, придавленный чем-то тяжёлым.

— Покровский, тут такое дело, — пауза. Он сжал кулаки на коленях, разжал, снова сжал. Костяшки побелели. — Возникла… тактическая необходимость…

Я кивнул, давая понять, что слушаю и не тороплю. Опыт подсказывал: такие люди, как Панкратыч, подходят к сути, как сапёр к мине: медленно, кругами, и торопить их бесполезно.

— Сделать подарок, — выдавил он. Слово «подарок» далось ему с таким усилием, будто он выплёвывал гвоздь. — Одному… боевому товарищу.

Боевому товарищу.

Мой мозг сработал мгновенно.

«Боевой товарищ» — это, разумеется, Валентина Степановна. Пекарня через стенку от моего Пет-пункта, помещение арендует у того же Панкратыча.

А Панкратыч каждое утро заходит к ней за пирожком. И она зовёт его «Сёма». И он при этом не рявкает, не багровеет и не требует субординации, а стоит у прилавка, как школьник, и ждёт, пока ему завернут булочку с корицей.

Я не подал виду. Лицо осталось серьёзным и профессиональным, потому что мужчина вроде Панкратыча скорее проглотит язык, чем переживёт насмешку.

— Понимаю, Семён Панкратович. Боевое братство — дело святое. Чем могу помочь? — уточнил я.

Панкратыч посмотрел на меня. Проверяя. Выискивая тень ухмылки, намёк на подначку, хоть каплю иронии. Не нашёл и плечи его чуть опустились, а кулаки разжались.

— Я подумал… — он потёр затылок. Жест получился настолько мальчишеский на этом тяжёлом, грубом человеке, что у меня на секунду перехватило где-то за рёбрами. — Подумал, что подарок должен быть… ну… живой. Чтобы мурчал. Чтобы пушистый. Чтобы ласковый. Боевой товарищ… любит таких. Пушистых.

— Разумный подход, — кивнул я. — И что вы сделали?

— Пошёл на Птичий рынок.

Что-то внутри меня ёкнуло.

Птичий рынок в Питере — это место, от которого любой лицензированный фамтех шарахается, как барсук от открытого огня.

Рассадник мошенников, перекупщиков и барыг, которые торгуют всем: от настоящих фералов с подделанными документами до крашеных хомяков, выданных за редких нимф.

Контрафакт, контрабанда и откровенное жульничество в одном флаконе, приправленные запахом мокрого сена и немытых клеток.

— Птичий рынок, — повторил я ровно. — Продолжайте.

— Нашёл мужика. Бойкий такой, шустрый, — Панкратыч скривился, и в кривой усмешке мелькнуло то выражение, с которым опытный боец вспоминает проигранный бой. — Показал мне коробку. А в коробке лежал котёнок. Белый, маленький, пушистый, глаза огромные, голубые. Мурчит. Лапкой по стенке скребёт. Я ему говорю: «Что за порода?» А он мне: «Пуховая Нимфа, штучный экземпляр, элитная линия, ест цветочную пыльцу, не линяет, гипоаллергенная, ласковая как мамкина подушка».

Пуховая Нимфа. Порода существовала реально. Декоративные кошачьи, выведенные лет тридцать назад, действительно белые, пушистые, с голубыми глазами и мурчащие так, что мебель вибрирует.

Стоят дорого, продаются через лицензированные питомники, и ни один заводчик в здравом уме не понесёт Нимфу на Птичий рынок, потому что это всё равно что выставить бриллиант на барахолке.

Дурное предчувствие, которое кольнуло под рёбрами ещё при словах «Птичий рынок», теперь разрослось до размеров полноценной тревоги.

— Почём продал? — спросил я.

— Пятнадцать тысяч. Сказал, что отдаёт за полцены, потому что быстро деньги нужны.

Настоящая Пуховая Нимфа стоила от двухсот. Даже самый наивный покупатель должен был заподозрить неладное, но Панкратыч не был таковым. Он был старым солдатом, который впервые в жизни покупал подарок для женщины, которую стеснялся назвать по имени, и мозг, заточенный на тактику и дисциплину, в вопросах пушистых подарков пасовал полностью.

— Вы его купили, — сказал я.

— Купил. Принёс домой. Поставил коробку на кухне. Пошёл за корзинкой, чтобы красиво оформить — с бантом, с подстилкой, как положено. Вернулся на кухню, открыл коробку…

Он замолчал. Лицо потемнело. Руки снова сжались в кулаки, и я увидел, как желваки перекатились под кожей — слева направо, туда-обратно, будто он пережёвывал воспоминание.

— И? — подтолкнул я.

— И эта тварь, — произнёс Панкратыч, и голос упал до шёпота, тяжёлого и вязкого, как гудрон, — раздулась в два раза. Шерсть дыбом встала. Зашипела так, что у меня сработала пожарная сигнализация. А потом плюнула.

— Плюнула.

— Жёлтой дрянью. Мне на сковородку. Чугунную, Покровский, чугунную! Бабкина ещё, довоенная! Эта мерзость прожгла насквозь и дно сковородки, и линолеум подо мной!

Ксюша за шкафом охнула. Я поднял руку, и она замолчала.

Панкратыч вытер пот со лба — жест непривычный, потому что Панкратыч не потел. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы этот человек, вышибавший должников из арендуемых помещений одним взглядом, проявлял признаки физического дискомфорта.

— Покровский, — он наклонился вперёд, и голос зазвенел сталью, — эта тварь сейчас сидит у меня под холодильником. И плавит мне паркет. Я туда швабру сунул — от швабры остался огрызок. Пластик, Покровский! Она сожрала полметра пластиковой рукоятки за три секунды! Если эта кислотная бомба доберётся до газовой трубы, от дома останется воронка! И от дома, и от меня, и от соседей, и от вашего Пет-пункта, между прочим!

Последние слова он произнёс тоном командира, докладывающего в штаб о прорыве обороны. Ситуация критическая, противник превосходит по огневой мощи, прошу подкрепления.

Я слушал и складывал детали в голове.

Белый. Пушистый. Голубые глаза. Выглядит как котёнок. При стрессе раздувается, меняет структуру шерсти и плюётся кислотой, разъедающей чугун и пластик.

Диагноз, а точнее, идентификация, заняла у меня ровно три секунды.

Кислотный Мимик. Вид, занесённый в Красную книгу опасных фералов, категория «Б» — «представляет угрозу для жизни при неквалифицированном контакте». Хищник из Тёмных Зон — глубоких болот, где метеоритная радиация сконцентрирована до такой степени, что деревья растут корнями