— А вот за паршивого докторишку мне немного обидно, — Ясень внимательно пригляделся к ней. — Собираешься снова плакать?

— Нет! — Надишь суетливо вытерла кожу под глазами, стараясь удерживать Ясеня в поле зрения. Он еще даже не приблизился, а ее щеки уже начали выжидательно пощипывать. Она обхватила край столешницы и крепко его стиснула.

— Ясно. Вот ты мне высказала все эти эпитеты, а теперь смотришь на меня большими глазами, вся напрягшись. Чего ты ожидаешь от меня? Что я ударом сшибу тебя со стула?

— Я не знаю, чего от тебя ожидать, — сердито отозвалась Надишь. — Все, что я знаю: что ты подлый, совершенно аморальный тип, способный на все.

— Тогда, чтобы снизить твой уровень стресса, я проясню свою позицию: я поступил с тобой жестоко и неправильно. Сейчас ты имеешь право бранить меня так, как тебе только хватит изобретательности. Никакой ответной агрессии с моей стороны не последует.

— Ты признаешь свою вину? — недоверчиво осведомилась Надишь и отпустила столешницу.

— Скорее сожалею, что позволил себе пойти на поводу у своих желаний и этим причинил тебе боль, — Ясень подошел к стойке и принялся резать лук-порей. — Мне стоило дать тебе больше времени. И тогда наша первая ночь не была бы сопряжена с таким количеством психологического травматизма.

— Ах, вот как… — сказала Надишь.

«Психологический травматизм». Какие изящные слова, чтобы облечь в них чью-то боль, унижение и страх. Есть и другие слова, не менее умные и лощеные. «Ампутация», например. Оно тоже красивое, куда красивее, чем любая из тех ситуаций, с которой человек столкнется после того, как это слово вошло в его жизнь. Например, проснется с утра с лопающимся мочевым пузырем и проведет полчаса, пытаясь без ног доползти до туалета и не опростаться прежде, чем успеет.

— К сожалению, когда человек охвачен страстью, он способен на поступки, которые не совершил бы, будучи в ясном сознании. Да и четыре года воздержания заметно сказались на моем здравом смысле.

— Бедняжка, — сладким голоском произнесла Надишь. — Надеюсь, тебя попустило после того, как ты оторвался на мне.

— Еще как. Думаю, теперь я смогу себя контролировать, — ответил Ясень ей в тон. — Хотя бы до тех пор, пока мы не покончим с ужином.

— Мне бы лучше воздержаться от ужина, — заявила Надишь. — Иначе есть вероятность, что меня несколько раз вырвет в процессе.

— Ничего страшного, — сказал Ясень. — Я врач, мне не привыкать к мерзостям. Просто нам придется избегать некоторых поз. И я подставлю тебе тазик.

В тщетной попытке растратить свое бешенство, Надишь схватила нож и начала кромсать картошку. Ясень с минуту наблюдал за ее действиями, а потом не выдержал.

— Я никогда не видел человека, который бы так неловко резал картофель. Ты без пальцев останешься.

— Чего ты хочешь от меня? — возмутилась Надишь. — Я росла в приюте, потом жила в общаге при училище. Теперь я ем на работе. Я не умею готовить!

— Ничего, ты быстро научишься. Я тебе покажу… — он обогнул стойку и подошел к ней. — Вот так… и так…

Да, резать картошку по его методу было значительно легче. Вот только как она вынесет его близость в постели, если ее передергивает только от того, что он стоит рядом?

Ясень вернулся на свое место и продолжил прерванную тему, теперь уже серьезным тоном:

— Даже со стратегической точки зрения это было совершенно неправильно. Та ночь сразу повела наши отношения по неверному пути. Я еще долго буду упрекать себя за содеянное.

— Ты ждешь, что я тебе посочувствую?

— Не утруждайся. Я всегда могу посочувствовать себе самостоятельно.

— Я выслушала твои излияния. Ты все время говоришь только о том… инциденте. А как же «прости, мне вообще не стоило тебя шантажировать»?

— Это я сделал бы в любом случае, — пожал плечами Ясень.

Надишь просто терялась от его наглой прямолинейности.

— Почему?

— Тебе известно, кто такие клептоманы?

— Разумеется.

— Так вот, клептоманы знают, что поступают плохо. Они знают, что их могут поймать и в итоге они будут наказаны и опозорены. И все равно они не в состоянии остановить себя. Иногда желание так интенсивно, что у нас не получается его сдерживать.

— Я ничего в жизни не хотела так сильно, как вонзить этот нож прямо тебе в ухо. Но я же этого не делаю, — ровно произнесла Надишь, продолжая резать картофель. Разве что нож ударялся о стеклянную доску несколько громче, чем следовало.

— Значит, желание еще не достигло той степени, когда тебя сорвет, — хмыкнул Ясень.

— Возможно, что достигнет. Скорее всего в ходе нашего дальнейшего разговора. Что ты за кадр! Это поразительно… просто поразительно… — нож грохотал по доске, — до какой степени ты моральный урод. И до какой степени ты в неведении об этом.

Ясень пожал плечами.

— Или же я просто честен. Никогда не пытался кому-то понравиться, притворившись лучше, чем я есть. И все же, Нади… если ты меня не поняла… если я плохо сформулировал свои мысли… повторю: мне правда жаль, что я обидел и напугал тебя. Я этого не хотел.

— Плевать мне на твои сожаления, — Надишь раздраженно смахнула искромсанную картофелину в кастрюлю. Слова Ясеня не успокаивали ее, а лишь раздували внутри пламя холодной ярости. Надишь начала дрожать. Обхватив себя за предплечья, она обнаружила, что ее кожа покрыта мурашками. — Я замерзла. Убавь кондиционер, — резко потребовала она, не добавив даже «пожалуйста». Ей все еще было странно разговаривать с Ясенем в этой пренебрежительной манере. В то же время она считала, что после того, что он с ней сделал, некоторые социальные условности можно отставить.

Ясень уменьшил мощность кондиционера и, не дожидаясь, когда температура поднимется до некомфортного для него уровня, снял майку. Судя по его торсу, он скорее проводил вечера с книгами, нежели тягал гантели. И все же то обстоятельство, что ему повезло родиться мужчиной, уже обеспечивало его физическое превосходство — что он успешно доказал ей в проклятом коридоре этой самой проклятой квартиры. «Неравенство, — подумала Надишь. — Все в мире сводится к неравенству».

— Если бы я была ровеннской женщиной… — ее губы скривились, — ты бы никогда так не поступил со мной. Ты бы видел во мне человека. Кого-то с собственной волей. Кого-то равного тебе.

— Дело не в этом, — Ясень качнул головой и, придвинув к себе доску, начал нарезать томаты. — Я вижу в тебе человека. Однако с ровеннской женщиной у меня было бы куда больше возможностей добиться своего социально приемлемыми способами. А что я мог предпринять с тобой? Ухлестывать на глазах всей больницы? Это неприемлемо. Шепотом на ухо позвать тебя на свидание? Ты была бы