— Положите ее сюда, осторожно, — указав на кушетку, быстро произнес он по-ровеннски.

Не поняв ни слова, мать подозрительно сдвинула брови и посмотрела на Надишь. Надишь перевела. Кшаанский никогда не был сильной стороной Леся. Теоретически он мог извергнуть из себя пару-другую самых ходовых фраз, но не когда он спешил и был больше сосредоточен на маленькой пациентке, чем на ее тупоголовой мамаше. Выслушав Надишь, мать подчинилась и опустила ребенка на кушетку.

Все больше темнея лицом, Лесь приступил к осмотру. Желтушные склеры, сухой язык, мраморный узор на коже. Он приподнял на девочке платье, и она слабо застонала. Любая попытка раздеть ее причинила бы еще большую боль, поэтому Лесь аккуратно разрезал платье ножницами. Наблюдая это, мать приходила во всю большую ажитацию, но вмешаться не решалась.

— Ожог третьей степени, токсемия, — бросил Лесь. — Обезболь ее. Промедол 0.2 миллиграмма на килограмм внутривенно. Вес… — он бросил вопросительный взгляд на мать, но понял, что спрашивать ее бесполезно, — …18 килограммов приблизительно. Затем ибупрофен сироп — она пышет жаром.

Когда Надишь вонзила острие иглы в тонкую детскую вену, девочка даже не вздрогнула, продолжая апатично смотреть в пространство. Она выглядела сонной и дезориентированной, на обращенную к ней речь не реагировала и только слабо икала. Стоило Надишь сунуть ей под мышку термометр, как столбик ртути подскочил до отметки 39 градусов.

— Дай ей попить. Ее мучит жажда. Инфузионную терапию начнут в пути, — Лесь бросился к телефону и занялся организацией перевода в другую больницу, где было ожоговое отделение.

Несколько минут спустя смуглые кшаанские санитары осторожно переложили девочку на носилки и унесли ее из кабинета. Мать рванулась было им помешать, но Надишь ухватила ее за локоть.

— Так надо. Там ей помогут.

— Пусть сядет, — потребовал Лесь. — Я задам ей несколько вопросов.

Надишь указала пациентке на стул, а сама устроилась рядом, привычно взяв на себя роль переводчика.

— Когда она обожглась? — спросил Лесь у угрюмой, затравленной женщины. Ее дочь умыкнули так быстро, что она и глазом моргнуть не успела.

— В пятницу, до обеда еще.

Лесь задал несколько вопросов, выясняя подробности происшествия.

— Почему сразу не привезли?

— Так она поорала, а потом успокоилась. Лежала себе тихонько, подремывала. Я подумала, что само пройдет. А потом она горячая стала… и ночью начала сама с собой разговаривать. Дочку сегодня отдадут? Вы ей живот мазью помажете?

Надишь слегка споткнулась, когда переводила последнюю фразу. По мнению большинства кшаанцев, все что угодно лечилось какой-нибудь мазью, а если не мазью, то отваром, принятым внутрь. Если ни мазь, ни отвар не сработали, обычно наступала смерть. Лесь послал Надишь угрюмый взгляд. Случай сам по себе был столь же типичным, как и надежда на волшебную мазь. Именно дети, многочисленные в кшаанских семьях и нередко безнадзорные, чаще всего получали ожоги — просто играя с огнем или же, как в случае девочки, опрокинув на себя котелок. Взрослые обычно не осознавали, что в случае детей даже визуально небольшой ожог способен привести к катастрофическим последствиям, вплоть до летального исхода. Само понятие ожоговой болезни, требующей стационарного лечения, для них не существовало и, как показала практика, не могло быть им объяснено. Поначалу Надишь еще как-то пыталась, выбирая фразы менее закрученные, чем «критическое расстройство гомеостаза», но затем сдалась и перешла на короткое: «Так надо».

Весь остаток рабочего дня Надишь разрывалась между беготней по палатам, стопками требующих заполнения амбулаторных карт, помощью на процедурах и писающим мальчиком (Лесь велел завтра же утром собрать у ребенка первую порцию мочи на анализ, но Надишь сомневалась, что какая-то инфекция мочевыводящих путей будет выявлена — это просто нервы). За весь день ей удалось съесть разве что пару пирожков, которые Лесь притащил ей с кухни, так что к вечеру она едва на ногах держалась и была рада до смерти оказаться в едущем к дому автобусе, где могла посидеть спокойно и выдохнуть.

По прибытии домой она сразу направилась в душ, и там — под потоком холодной воды, наконец-то оставшись в одиночестве, предоставленная самой себе, — ее внезапно накрыло. Ее горло распирал гнев, и она закашлялась и жадно хватанула ртом воздух. Плотину прорвало, в голову хлынул мутный поток мыслей о Ясене. Вот ему не пришлось провести бессонную ночь, а потом весь день ушатывать себя, чтобы хоть как-то заснуть в следующую. Он не задавался вопросом, стоит ли так стараться везде успеть, если уже в пятницу тебя могут вышвырнуть вон, несмотря на все твое прилежание. Аиша сказала, что он этого не сделает, но сейчас Надишь снова охватили сомнения. Почему бы и нет? Он уже с ней развлекся. Она ему больше не нужна. А вдруг она начнет болтать? По больнице пойдут слухи… Нет, куда проще отделаться от нее. Отнюдь не все стажерки в итоге получают работу. Никто и внимания не обратит, что в полку неудачников прибыло. Что помешает ему поступить так? Совесть? У него нет совести.

Надишь вышла из душевой и, дрожа от озноба среди вязкой ночной духоты, бросилась в свою комнату, где забралась под одеяло. Ей вдруг припомнилась девочка. Изъязвленное, мокро поблескивающее дно обнаженной ожоговой раны, усыпанное волокнами липнущей к нему одежды — сепсис, гарантированный сепсис. Этот ребенок провел трое суток в непрерывном страдании — все это в присутствии тех, кто должен был ей помочь, но не удосужился. Может быть, Ясень прав? Может, она действительно раздувает драму? Это был мелкий эпизод с одной из стажерок. Пройдено и забыто, работаем дальше.

Одним из плюсов ее сиротства было то, что в отсутствие родителей некому было принудить ее к замужеству. В противном случае она уже наверняка была бы в браке, и едва ли ее контакты с мужем были бы приятнее того, что она пережила в квартире Ясеня. Добавить к этому почти обязательные для женщины ее возраста роды в условиях чумазого кшаанского домишки с вечной духотой и песком, проникающим отовсюду и куда угодно… Если обдумать тот факт, что она уже могла быть мертва или же просто находиться в куда худшей жизненной ситуации, то реальность начинает казаться весьма терпимой. В конце концов, Ясень действительно не нанес ей физического ущерба. Это саднящая рана в груди не существует в реальности, даже если болит как настоящая. Что эти мелкие проблемы на фоне того страдания, огромного, не умещающегося ни в какие слова и представления страдания, что Надишь наблюдает каждый день на работе?

Увещевая себя подобным образом, Надишь наконец-то заснула, так и не заметив,