Нанежа, медсестра Ясеня, сегодня на месте. Будучи стажеркой, Надишь не была закреплена ни за одним врачом, работая со всеми понемножку. Наличие Нанежи означало, что Надишь едва ли понадобится Ясеню. Пятиминутка закончилась. Ясень распустил собрание. Часть персонала потоком хлынула из ординаторской, остальные загудели, обмениваясь фразами напоследок.

— К педиатру, — объявила Аиша, обратив на Надишь очерченный кайалом взгляд.

Услышав это, Надишь даже разразилась бледной улыбкой. Педиатрическое отделение находилось в другом конце здания. У нее все шансы, что сегодня она не увидит Ясеня снова.

Уже на выходе из ординаторской ее тронула за рукав ночная медсестра.

— Проверь одного ампутанта. Звал тебя.

— Ампутанта? Молодого?

— Нет, старого. В семнадцатой палате. Всю ночь ворочался, жаловался на боль в ноге. Да там ни ноги, ни бедра уже нет, а он все жалуется. Я дала ему успокоительное, пусть хоть уснет. Что еще я могла сделать?

— Я загляну к нему после обхода, — Надишь отправилась в педиатрическое отделение.

* * *

— Не стыдно тебе, что спуталась с проклятым ровеннцем? — пролаял старик.

Надишь почувствовала, как ее позвоночник превратился в ледяной кол. Дзинь. Моментальная заморозка.

— Что? — глухо спросила она.

— Он откромсал мне ногу. А ты стояла рядом. И смотрела. Дрянь ты, вот кто, — с каждым словом, которое он выплевывал, в воздух вылетало облако зловония.

— Ах, вы об операции… — Надишь, которую только что назвали дрянью, вздохнула с облегчением. Хотя бы потому, что опасалась оскорбления покрепче.

— Я хромал. Он должен был меня вылечить. А он что сделал? Оттяпал ногу — и все тут!

Надишь не знала, рискнул ли старик предъявить претензии непосредственно Ясеню. Впрочем, Ясень никогда не отличался избыточной тактичностью и отшвырнул бы его от себя уже после пары первых фраз. Она не могла себе такого позволить — ни в профессиональном плане, ни в личном, а потому попыталась объяснить: в ноге уже появились язвенно-некротические изменения; волосы выпали, пальцы почернели, ногти скрючились; просвет артерии практически закрылся. Эту ногу было уже не спасти. Врач сделал все возможное. Хотя бы боли теперь прекратятся… Надишь поверить не могла, что вот еще утро не закончилось, а она уже оправдывает Ясеня. Однако в этой ситуации он действительно сделал то, что должен.

— Но нога болит! — злобно пролаял старик. — Вот же, болит.

Надишь чуть отодвинулась. Его дыхание могло убивать, а на ногти, отросшие и подгибающиеся внутрь, словно кошачьи когти, смотреть было страшно. За год стажировки Надишь привыкла ко всякому — право, в жизни со всеми ее проблемами брызжущий в лицо гной воспринимался как мелкая неприятность. И все же сейчас к ней подкатила брезгливость.

— Это называется «фантомные боли». Они могут возникать некоторое время после ампутации. К сожалению, никакого метода излечения от них нет. Сейчас я выдам вам анальгетик, и станет чуть лучше…

Старик смотрел на нее одновременно злобно и пусто. Они говорили вроде бы на одном языке, но в итоге получалось, что на разных. Будь у него побольше силенок, он уже давно приложил бы ее по уху.

— Вторая нога в лучшем состоянии. Есть шанс сохранить ее, но для этого нужна еще одна операция.

— Никакой второй операции. Только бы убраться отсюда. Уковылять, пока все не отрезали. А меня держат и держат. Неделю уже держат. Пользуются тем, что я не убегу.

В нормальной ситуации его могли бы выписать уже через два-три дня, но в кшаанских реалиях, где, возвратившись домой, оперированный оказывался в окружении чудовищной антисанитарии, пациентов предпочитали удерживать в стационаре максимально долго. В противном случае они попадали обратно в больницу, и порой в куда худшем состоянии, чем на момент первой госпитализации.

— Еще пару дней, — сказала Надишь успокаивающим тоном. — Только пару дней.

И тогда старик приподнялся над подушкой и плюнул ей в лицо. Он лишь немного промахнулся, и по шее Надишь покатилась слюна. Что ж, попадание в глаз таким зарядом бацилл гарантировало по меньшей мере конъюнктивит, так что это было облегчение.

— Омерзительный поступок, — сказала Надишь ровным голосом. — Нельзя себя так вести.

Она встала, подошла к раковине в углу, тщательно отмылась и вышла из палаты. Вслед ей летели злобные выкрики. Надишь не ощущала обиды или даже отвращения, только пробирающую до костей грусть. «Это моя страна, — думала она. — Невежественная. Озлобленная. Опасная сама себе».

* * *

В общем и целом, неделя началась максимально благоприятно — если проигнорировать тлетворное влияние тех событий, которые ей предшествовали, и мелкий, но неприятный инцидент с ампутантом. Медсестра педиатра свалилась с кишечной инфекцией и оформила больничный, а это означало, что Надишь подменяет ее до пятницы. Хотя дети тоже иногда плевались, работать с ними было все же поприятнее, чем с плюющимися взрослыми. К тому же педиатр, Алесиус, которого обычно называли просто Лесь, был единственным из ровеннских докторов, к кому Надишь испытывала искреннюю симпатию. Высокий, самый высокий среди врачей, Лесь, однако же, не производил угрожающее впечатление. У него был добродушный голос, способный успокоить большинство истеричных детей, рыжевато-каштановые вьющиеся волосы, обычно собранные в хвостик, и приятная широкая улыбка, которой Лесь делился со всем персоналом, вне зависимости от расы.

Самым примечательным событием за утро была выдающаяся истерика восьмилетнего мальчика, которого Лесь отправил на срочную гастроскопию. Стоило мальчику увидеть шланг с лампочкой, как он начал орать так, будто в него вселился демон, и не прекращал вопить в ходе всей процедуры (несмотря на терзавший его рвотный рефлекс), попутно не забывая отбиваться. В итоге его держали шесть человек и еще с десяток прибежало с разных отделений просто посмотреть. Надишь досталась правая нога, и пару раз мальчишка извернулся-таки хорошенько ее пнуть — на бедре даже остались синяки.

К тому же Надишь отвлекал несчастный малыш из двенадцатой палаты. С обеими руками в гипсе (последствие весьма несчастливой игры в мяч), он был абсолютно беспомощен, и Надишь требовалась ему практически каждые пятнадцать минут, тем более что на нервной почве ему постоянно приспичивало в туалет. В который раз натягивая на ребенка штанишки, Надишь тоскливо подумала, как пригодилось бы в такой ситуации присутствие матери, но та вела себя как припадочная, лишь накручивая еще больше мальчика и заодно всех остальных детей в палате, так что Лесь принял нелегкое решение выставить ее вон.

После выходных пациенты поступали пачками. К полудню поток усилился, а Надишь стало окончательно не до Ясеня и поруганной им чести. Уже ближе к пяти часам в кабинет Леся вошла грузная, вся увешанная платками и бусами женщина с девочкой лет четырех-пяти, болтающейся в ее руках как тряпичная кукла. Лесь