Некоторые изгои осознают этот дефект коммуникации, но большинство удивляются и обижаются, слыша, как «нормальные люди» называют их чудовищами. Их злит, когда пресса обзывает их вонючками, но вместо того, чтобы стащить в магазине дезодорант, стараются еще больше поддержать стереотип. По́том при этом воняет от немногих. Те, у кого есть жены и постоянные подружки, моются не реже людей, работающих от случая к случаю, и поддерживают реноме за счет того, что чаще пачкают одежду. Такого рода утрирование – суть их образа жизни. Сильнейшая вонь, которую они, говорят, распространяют вокруг себя, исходит не столько от тела, сколько от покрытой грязной коростой «форменной» одежды. Новичок приходит на обряд посвящения в «ангелы» в новенькой паре «ливайсов» и куртке той же фирмы с отрезанными рукавами и нашитой на спине чистенькой «маркой». Церемония в разных чаптах выглядит по-разному, но ее непременной частью является осквернение новенькой формы адепта. Во время мероприятия собирают целое ведро дерьма и мочи, затем ведро торжественно опрокидывают на голову новопосвященного. Или заставляют его раздеться догола, выливают отбросы на одежду и затем втаптывают ее в грязь.

Такую одежду называют «исходник», ее носят, пока она не сгниет. «Ливайсы» также макают в машинное масло и сушат на солнце или оставляют на ночь под мотоциклом, чтобы из картера накапало масло. Когда «ливайсы» истреплются до неприличия, их носят поверх новой пары. У многих куртки настолько замусолены, что едва видно «марку», но их не выбрасывают, пока они буквально не расползутся на куски. Состояние исходника является показателем статуса. Проходит год или два, прежде чем наряд примет такой вид, что с одного взгляда становится ясно – это свой человек.

Френчи и другие «ангелы» в баре поинтересовались, как я напал на их след – по запаху? Позже в тот же вечер, на еженедельной встрече, я заметил, что некоторые из них под куртку с «маркой» надели дорогие шерстяные рубашки и лыжные свитера. Когда в два часа бар закрылся, пятеро изгоев пришли со мной в мою квартиру, где мы пропьянствовали всю ночь. На следующий день я узнал, что один из них имел дурную славу рассадника кожных паразитов – ходячей фермы мандавошек. Я тщательно осмотрел квартиру на предмет вшей и прочей миниатюрной живности, но ничего не обнаружил. Я нервничал еще дней десять, опасаясь, что он мог оставить яйца паразитов и те еще не вылупились, но мои страхи были напрасны. Той ночью мы много крутили Боба Дилана, и я еще долго вспоминал о мандавошках, стоило мне услышать голос этого певца.

Встреча состоялась в начале весны 1965 года. К середине лета я настолько погрузился в среду изгоев, что уже не мог точно сказать, собираю ли я материал для очерка или стал одним из «ангелов ада». Каждую неделю я проводил два-три дня в барах «ангелов», в гостях у них дома, на пробегах и пьянках. Поначалу я старался не пускать их в свою личную жизнь, но через несколько месяцев мои друзья привыкли к тому, что могли застать «ангелов ада» в моей квартире в любое время дня и ночи. Их прибытие и отправление периодически вызывали у соседей панику, а иногда собирали толпу зевак на тротуаре. Когда слухи дошли до моего домохозяина-китайца, он отправил лазутчиков выяснить, чем я занимаюсь. Как-то утром, услышав дверной звонок, я отправил Терри-Бродягу к порогу, чтобы он отпугнул своим видом сборщиков квартплаты, но его выход был прерван появлением патрульной машины полиции, вызванной соседкой. Пока «ангелы» убирали свои байки с ее дорожки, соседка вела себя крайне вежливо, но на следующий день спросила, неужели я дружу с «этими парнями». Я ответил «да» и через четыре дня получил предписание освободить жилплощадь. Репутация насильников создавала прямую и явную угрозу ценам на недвижимость. Квартал нуждался в очищении. И лишь после переезда на новое место до меня наконец дошло, что бедная женщина была насмерть перепугана. Она видела, как «ангелы» заходят ко мне и выходят от меня, но стоило ей присмотреться к ним поближе и услышать ужасный рев их аппаратов, как у нее стали пробегать по нервам разряды тока всякий раз, когда мимо проезжал мотоцикл. Мотоциклы терзали ее психику день и ночь, жужжа и рыча под окном, и ей не приходило в голову, что редкие громкие выхлопы чоппера изгоя совсем не похожи на комариный писк мопедов возле логова студентов-стоматологов за полквартала от ее дома. После обеда она стояла на крыльце, поливая из садового шланга мостовую, и свирепо зыркала на каждую «хонду», спускавшуюся с холма от соседнего медицинского центра. Временами казалось, что «ангелами ада» запружена вся улица. Такое не мог вынести ни один владелец собственности, плативший налоги правительству. В действительности визиты «ангелов» помимо громкой музыки, байков на тротуаре и редких выстрелов из окна на заднем дворе не создавали никакой угрозы. Наиболее скверные вещи происходили как раз в те вечера, когда «ангелов» у меня не было. Один из моих уважаемых знакомых, начальник рекламной фирмы из Нью-Йорка, проголодался после долгой ночной пьянки и стащил ветчину из холодильника в соседней квартире. Другой гость поджег мой матрас сигнальной ракетой, и нам пришлось выбросить его через окно на задний двор. Третий бегал по улице с пневматическим гудком, которым на кораблях обычно подают сигналы бедствия. Жители осыпали его проклятиями из по меньшей мере двадцати окон, и мой гость едва избежал травмы, когда выскочивший из подворотни мужчина в пижаме чуть не огрел его длинной дубиной.

В другой вечер местный адвокат пересек на своей машине тротуар и площадку перед моим домом и, нажимая на клаксон, попытался продавить входную дверь бампером. Гостивший у меня поэт бросил бак для мусора под проезжавший мимо автобус – лязг был как от крупной автокатастрофы. Мой сосед сверху решил, что автобус раздавил «фольксваген». «Я соскочил с кровати как ужаленный, – рассказал он. – Но, выглянув в окно, ничего кроме автобуса не увидел. Машина, должно быть, столкнулась с ним лоб в лоб, решил я, и автобус целиком подмял ее под себя. Раздался жуткий скрежет. Я подумал: людей в машине, должно быть, искромсало, как в мясорубке».

Одно из самых скверных происшествий этого периода вообще не вызвало никаких нареканий: однажды в воскресенье в три тридцать утра я решил устроить демонстрацию огневой мощи и пятью выстрелами из дробовика двенадцатого калибра высадил выходящие во двор окна, а через минуту шесть раз пальнул туда же из «магнума» калибра 10,9 мм. Целых несколько минут тяжелой стрельбы, пьяного хохота и