при луне, катание на лодке, споры о любви, о смысле жизни. Принадлежность к ним была показателем нашей одаренности, нашей избранности. У нас был свой язык, свои герои, свои оракулы и поэты. Мы были разными: Толя Лутиков работал у станка и представлял славный рабочий класс, Боря Владимиров непрерывно поднимал по утрам пудовые гири, Боря Спасский читал денно и нощно книгу Нимцовича «Моя система на практике». Неразлучные очкарики Володя Константинов и Боря Борисов писали на нас веселые эпиграммы; гроссмейстерами они не стали, зато пьесы Константинова можно посмотреть в любом городе, а шахматными эссе Борисова зачитываются любители от Москвы до Патагонии.

Как сейчас помню будущего чемпиона мира — худого стриженого мальчика в телогрейке, перешитой из взрослого кителя, надетой на голое тело. Спасского сразу выделил и взял под свою опеку Владимир Григорьевич Зак, наш тренер и отец родной, ходивший в оставшихся от войны меховых унтах. Он не давал Борису много играть, чтобы тот не потерял интерес к шахматам, приобщил к спорту, книгам, кормил вкусными домашними обедами. Борис Спасский оправдал надежды.

Я не принадлежал к числу способных, но очень надеялся, что наступит день, когда Вадим Синявский в ночном выпуске объявит на всю страну, как в первом туре первенства страны молодой ленинградский мастер Борис Маслов уже в дебюте пожертвовал пешку, а его прославленный противник гроссмейстер Андре Лилиенталь не нашел правильного продолжения, попал в цейтнот и на двадцать восьмом ходу был вынужден сдаться.

Окончив школу, я пришел на юридический факультет и вдруг обнаружил, что все на шахматы смотрят, как на игру, пусть более мудрую, чем домино, и все-таки только как на игру. Все знали волейболиста Толю Алексеева, баскетболиста Юру Пергамента, знали своих донжуанов, певцов самодеятельности, хороших студентов, наконец, а о шахматистах почти не слыхали, хотя мы были чемпионами города среди вузов. Постепенно меня затянули учеба, разные институтские заботы. Я сходил несколько раз в кино на фильмы-спектакли с красивой девушкой Тамарой Мочаловской и совсем потерял интерес к шахматам. Осталось у меня от тех времен несколько блокнотов с шахматными партиями, фотография на обложке журнала «Шахматы в СССР», где в составе юношеской сборной Ленинграда при очень сильном желаний можно узнать и меня. Еще осталась партия со Спасским, которую часто перепечатывают в монографиях, поскольку Таль именно в ней усмотрел первые проблески гениальности будущего чемпиона. Я не знаю, жалеть ли те годы или радоваться, что они были. Может ли человек жаловаться на что бы то ни было в своей жизни?

И тут вспомнилась фамилия моего обидчика, так похожего на смеющегося с фотографии, — Павел Гордин. Он жил где-то рядом с Дворцом пионеров и, как сотни других ребят, мечтавших о славе, не прошел отбор в шахматном клубе. Я вспомнил удар, встречу на Невском. Узнать остальное помогает адресное бюро. Он мой ровесник, работает конструктором в институте «Промстройпроект», живет, где и жил, на улице Ломоносова. На этой небольшой улице я знаю почти все дома. В них и окрест прошло мое блокадное детство. На ней жили мои блокадные друзья Игорь Быков, Юрка Мнацаканов, самая красивая девушка моей молодости Тамара Мочаловская. Жившие в этих огромных домах бывшего Чернышева переулка считались тогда счастливцами: вся жизнь города вращалась на Невском, до которого рукой подать от Чернышева переулка. Здесь мы готовились к экзаменам, отмечали дни рождения, слушали футбольные репортажи. Нам было хорошо: мы не замечали неудобных, длинных комнат, темных, извилистых коридоров, слепых кухонь, печного отопления, узких дворов, заваленных до второго этажа поленницами дров. Так было и в школе, и в университете, и в первые годы работы. Потом завелись семьи, город пополз вширь, и мы потеряли друг друга из виду.

Я оставляю машину на Фонтанке, у Щербакова переулка. Прохожу мимо школы, в которой учился, мимо бомбоубежища, где мы всем классом пережидали обстрелы и бомбежки, через бесконечные проходные дворы выхожу на улицу Ломоносова. Она совсем не изменилась. В доме 17 живет Паша Гордин. У женщины-дворника, убирающей около дома с панели снег, узнаю, что квартира его на последнем этаже. Живет он с женой Ритой в двух комнатах в разных концах квартиры. Рита — врач, сын учится в шестом или седьмом классе, недавно вернулся домой из школы. Самого Павла не видела дней десять: Знакомых ходит к ним много, родители живут где-то далеко.

Я позвонил в квартиру, открыла пожилая женщина в переднике.

— Павла можно?

— Он, кажется, в командировке.

— Давно?

— Да, порядочно.

— А жена дома?

— Еще не пришла, Костя дома.

— Можно я пройду — записку оставить?

— Пожалуйста, комнаты знаете?

— Пожалуй, забыл.

— Костя — в этой.

Она кивнула на вторую дверь с левой стороны коридора. Я постучал и открыл дверь. За столом курчавый мальчик готовил уроки. Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Костя, мне папу нужно.

— Он уехал.

— Далеко?

— Не знаю.

— Мама скоро придет?

— Должна вот-вот. — Он взглянул на часы.

— Я, Костя, из Москвы приехал. Мы с твоим папой в одной школе учились. Ты в какой учишься?

— В двести шестой.

— И мы в ней учились. Ия Ивановна работает еще?

— У нас русский ведет.

Дверная ручка повернулась, и вошла женщина лет тридцати с небольшим.

— Мама, это папин товарищ из Москвы приехал, они в нашей школе вместе учились.

— Извините, я буквально на день в командировку. Мы с Павликом несколько лет не виделись. Костя говорит, он в отъезде.

— Да, Паши нет в городе.

— И не скоро вернется?

— Не скоро. — Она говорит спокойно, не торопясь, только необходимое, — достойная жена достойного мужа.

— Не в Москве, случайно?

— Нет, где-то далеко. Точно даже не сказал.

— Тогда извините. Передайте, заходил Борис Ефимов, и привет, разумеется.

Мы попрощались, до двери она меня не провожала.

Я подошел к машине. На спуске к Фонтанке лежит накрытая брезентом лодка. Перед воротами играют мальчишки и девчонки, их терпеливо ждут бабушки. Летом здесь располагаются рыболовы с удочками. Все, как много лет назад.

Я проехал на Литейный, в проектный институт — место работы Гордина. В отделе кадров инспектор подтвердил сказанное женой Гордина. С 10 ноября он находится в командировке на одном из объектов Восточной Сибири, и с ним поддерживается ежедневная связь.

Снова родной кабинет, глаза мои его бы не видели. Я, как наяву, вижу парящий над облаками воздушный лайнер. Затем угол моего зрения меняется, и я вижу салон самолета. Полной хозяйкой в нем Марина: она разносит газеты, прохладительные напитки, конфеты. Скоро Урал, и где-нибудь за Свердловском к ней пристроится лихой офицер-подводник с Дальнего Востока. Он