– сказал он, и его голос вибрировал от эмоций. – Брат, я… я поздравляю. От всего сердца.

Он двинулся к Оберону и протянул руку для объятия.

Алистор откинулся на своём стуле и изучал сцену с нечитаемым выражением лица. Его серебряные глаза скользнули от Сиэллы к Оберону, от королевы к Элдрику, и на секунду, всего на мгновение, метнулись ко мне.

Острый взгляд и понимающий.

Он заметил меня. Понял, как я стою у стены, забытая и невидимая для всех остальных. Увидел, как что-то внутри меня умирает.

Уголок его губ дрогнул – то ли в усмешке, то ли в чём-то похожем на сочувствие.

– Какой спектакль, – протянул он с ухмылкой и откинулся на спинку стула. – Драма, рыдания, благословение Древних. Всё по классике. Менестрели будут в восторге.

Оберон же стоял, точно превратился в статую из золота и мрамора: застывший, безжизненный. Его лицо было мертвенно-бледным, скулы резко обозначены, губы сжаты в тонкую линию. Глаза расширены и уставились на Сиэллу, но я не была уверена, что он вообще её видит.

Воздух вокруг него вибрировал – слабое эхо золота, почти невидимое, словно его магия пыталась вырваться сквозь Печати, но не могла.

– Это… – его голос был хриплым, будто он не использовал его целую вечность. – Это невозможно.

Слова упали между ними, тяжёлые, как камни.

Сиэлла дёрнулась, словно он ударил её.

– Оберон…

– Невозможно, – повторил он, и теперь его голос был громче, резче. Он отступил на шаг, когда она попыталась приблизиться. – Я… я не могу иметь детей. Ты знаешь это. Все это знают. Магия фейри, моя сущность… для зачатия наследника нужен ритуал, намерение, магический союз, который длится месяцами, годами. Одна ночь, даже три дня, даже с полной магией – это не…

– Древние благословили вас! – яростно перебила Королева-мать и вскочила с места. Её голос звенел и отражался от сводов галереи. – Разве ты не понимаешь, Оберон? Это не просто зачатие. Это чудо! Дар Древних за тысячу лет твоего правления. Они благословили союз с Сиэллой, потому что она достойна. Потому что Дом Шиповника всегда был верен. Потому что…

– Потому что это невозможно, – оборвал Оберон, и его голос прозвучал с такой силой, что воздух будто содрогнулся. Все отшатнулись – даже Аэлиана.

Золотой узор на моём запястье взорвался болью. Его ярость, его паника, его абсолютное отрицание хлестали по моей коже и жгли вены изнутри. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

– Я знаю свою магию, – сказал Оберон, и каждое слово было сталью. – Я знаю своё тело. Я правил тысячу лет. Я брал любовниц, наложниц, фейри, которые молились Древним о моём семени. Ритуалы, жертвоприношения, магические союзы, которые длились десятилетиями.

Он приблизился к Сиэлле, и она попятилась от ярости в его взгляде.

– И ни разу, ни единого раза за тысячу лет, ни одна из них не зачала. Потому что Летний Двор проклят. Потому что моя магия слишком сильна, слишком жестока, чтобы позволить новой жизни зародиться. Фейри Летнего Двора не зачинают легко. Это требует ритуала, который связывает души.

Его голос упал до опасного шёпота.

– Три дня с тобой не могли создать ребёнка, Сиэлла. Даже если бы я хотел этого. Даже если бы молился Древним. Это так не работает.

– Любовь, – едва слышно произнесла Сиэлла, и её голос ломался на каждом слоге. Влага лилась по её лицу непрерывным потоком. – Любовь делает невозможное возможным, Оберон. Целители говорят… когда два существа соединяются душами, когда их магия сплетается в единое целое, когда чувства настолько сильны, что Древние благословляют союз…

Она прижала обе руки к животу и защищала то, что росло внутри.

– Я любила тебя. Люблю до сих пор. Всем сердцем, всей душой. И когда мы были вместе, я чувствовала… я чувствовала, как наши магии переплетаются. Как что-то большее, чем мы, благословляет нас. Я знала… Даже тогда я знала, что это особенное.

– Я не любил тебя.

Слова вырвались из Оберона – жестокие, безжалостные, абсолютные.

Они разорвали воздух между ними, и я наблюдала, как Сиэлла физически согнулась, словно он вонзил ей в грудь нож.

– Прости, Сиэлла, – продолжил он, и связь пульсировала его болью, не от того, что он сказал, а от необходимости это сказать. – Но это правда. Я не любил тебя тогда. Ты была приятной компанией, да. Прекрасной, остроумной. Я наслаждался нашими днями вместе. Но любви не было. Не той любви, о которой ты говоришь. Не той, что создаёт жизнь.

Узы между нами трепетали: золото, смешанное с чем-то отчаянным, хаотичным. Его эмоции разливались по моим венам – паника, ярость, замешательство.

– Моя магия не сплеталась с твоей. Я не призывал благословение Древних. Это был просто секс, Сиэлла. Приятный, да. Но не священный.

Аэлиана вскрикнула от возмущения и прижала руку к груди.

– Оберон! Как ты смеешь говорить такое! Перед всем двором, перед матерью своего ребёнка…

– Я смею говорить правду, – он повернулся к ней, и его взгляд был твёрдым. – И правда в том, что это дитя не может быть моим.

Тишина упала, как топор.

Сиэлла покачнулась, и Элдрик рванулся к ней, подхватывая за локоть, прежде чем она упала. Её лицо было белым, как мел, губы подрагивали, но она не издала ни звука.

Она просто смотрела на Оберона, и в её взгляде было столько боли, столько разбитой надежды, что даже я почувствовала, как что-то сжимается в груди.

Королева-мать дышала тяжело, и её руки сжались в кулаки.

– Ты обвиняешь её во лжи? – процедила королева. – Дочь Дома Шиповника, одного из старейших и благороднейших родов? Ты обвиняешь целителей Летнего Двора, фейри, которые служили нашей семье тысячелетиями, в обмане?

– Я не обвиняю никого, – сказал Оберон устало. – Я просто говорю, что этот ребёнок не может быть моим. Физически, магически невозможно.

– Тогда объясни, – вмешался Элдрик тихо, всё ещё поддерживая Сиэллу. Его взгляд метнулся между братом и рыдающей фейри. – Объясни, как она могла забеременеть через месяц после того, как была с тобой, если не от тебя? Сиэлла не… она не из тех, кто…

Он не закончил, но все поняли.

Оберон провёл рукой по лицу, и я заметила, как его пальцы трясутся.

– Я не знаю, – сказал он, и золотой знак транслировал его отчаяние, его замешательство. –