как к Москве подошло, — сказал я. — Если бы не пошёл он на Калугу, так не было б в войске его Трубецкого со стрельцами.

— Князя Трубецкого я сманил! — тут же выпалил, перебив меня, князь Дмитрий. Значит, чуял силу за собой снова и расположение царя, раз позволял себе подобные выходки. — Не лезь к чужой победе своими руками, Миша.

— Я кровь лил от самого Клушина до Коломенского, — резко ответил ему я. — Ты же, Дмитрий Иваныч, всё в обозе норовил отсидеться, а после вовсе к Жигимонту перебежал. Кабы не начали мы бить ляхов, может так бы и остались вы с Трубецким при нём.

Нечего терять мне теперь было. Все победы мои перечеркнул князь Дмитрий. И так легко вдруг стало на душе, прямо как перед атакой, когда впереди враг, а наше дело правое. И скоро уже пойдёт пляска стали и будет не до мыслей и разговоров. Голова стала лёгкой, словно воздушный шарик, казалось, крутани шеей неловко, так она улетит.

— В предатели, перемётчики меня записать хочешь, Миша, — напустился на меня князь Дмитрий. — А не выйдет! Я да князь Трубецкой битву при Коломенском выиграли. Без нас бы тебе никогда ляхов с русской земли не погнать. Ты с Жигимонтом всё больше договариваться горазд, а не бить его!

Нечего мне было сказать ему на этот упрёк. Мог бы и оправдаться, что тогда иначе не выходило. Да только там-то князя Дмитрия с нами не было, а из Москвы всегда лучше видно, как надо было поступать. Да и Шеин подливал, наверное, масла в огонь гневным отписками о том, что случилось под Смоленском.

— Молчишь, — прошипел князь Дмитрий. — Нечего сказать тебе теперь против меня.

— Мише нечего сказать, — раздался вдруг голос князя Ивана-Пуговки, — так я скажу. Ты, брат, как из-под Клушина с сеунчем да пленными ляхами отъехал, так в войско не вернулся. Под Смоленском я кровь лил. Дважды на самого Жигимонта ходил. Раз с рязанскими да калужскими людьми, сам знаешь, шаткими да ненадёжными, а после и вовсе с татарами Кантемира-мурзы. Я воеводу ляшского Яна Сапегу из пистоля приложил так, что он до сих пор с кровати не встаёт. Так его лежачего и отвезли на Москву после Коломенского. Где ты был в это время, брат Димитрий? Хорошо на себя славу спасителя Отечества примерять, когда сидел на печи, как Илья Муромец, тридцать лет да три года, а после встал да всех спас вместе с князем Трубецким. Да только были те, кто все это время кровь лили за царя и Отечество, покуда ты сладко ел да крепко спал на Москве.

— Ах вот ты как запел, братец меньшой, — накинулся уже на него князь Дмитрий. — А не след тебе против старшего голос поднимать…

— Довольно лаяться, — осадил обоих царь, и князь Дмитрий тут же умолк, — не бабы базарные, но князья вы и братья мои. Как и Михайло родич наш и ему верю я без оговорок и оглядок. — Царь пронзил взглядом князя Дмитрия, ясно давая понять, что против меня говорить ничего не позволит. — Раз ты, Михайло, так хорошо с ляхами сговариваешься, то вот тебе новая служба. Получаем мы письма из литовских земель, и пишут нам оттуда, что рознь великая меж ляхами да литвинами с русинами наступает. Многие бояре литовские не желают себе королём Жигимонта, которого дважды у нас побили. А он ведь не угомонится теперь, снова пойдёт войною, битым уйти ему гонор не позволит. Вот и поезжай, Михайло, в Литовскую землю да уговорись с тамошними людьми, чтобы мир меж Литвою и царством моим был.

Это уже не опала. Это просто смертный приговор. Отправляться в Литву, недружественную Московскому государству, как снова подсказала мне память князя Скопина да и уроки истории, которые я помнил, со времён Ивана III если не раньше, и пытаться уговориться с тамошней магнатерией о мире с Москвой. Да это же просто утопия. Я ведь до Вильно не доеду, меня литовские воры прикончат раньше. Много людей с собой взять не смогу, да и не дадут мне много, а с малым отрядом шансов добраться до Вильно у меня почти нет. Да что там до Вильно, я даже до Невеля, за которым проходила граница между Московским царством и Великим княжеством Литовским, могу не доехать. Нарвусь на каких-нибудь лисовчиков, которые всё ещё орудуют то тут то там, и поминай как звали. А ведь навести их на мой отряд вполне может и князь Дмитрий — с него станется.

И всё же на пиру я говорил, что приму любую службу, и отказываться от своих слов не собираюсь. Раз хочет царь моей смерти, так тому и быть, да только принимать участь свою молча я не собирался. Снова на душе стало легко, как перед атакой, и я обратился к царственному дядюшке.

— А войско как же? — спросил я. — Кто воеводой будет теперь? Трубецкой или князь Димитрий? Они тебе навоюют, государь. Читал я в юности книгу как-то про Сида Гишпанского, так там король, когда Сида Кампеадорца от себя услал, проснулся от кошмара ночного. И снилось королю, что руку он себе правую отрубил.

Тут я врал царю причём врал безбожно. Вовсе не в какой-то книге читал я про это, а смотрел в старинном фильме-пеплуме про героя испанского народа «Эль Сид» с Чарльтоном Хестоном и Софи Лорен. Из всего фильма мне только и запомнились, что поединок Сида с другим рыцарем, когда Сид отбивался седлом от двуручного меча и эта вот сцена с просыпающимся в холодном поту испанским королём.

— Будет кому и без тебя войско повести, — ответил мне царь Василий. — Тебе же надо сделать так, чтобы не понадобилось оно хотя бы противу Литвы.

— Воеводы мои на пиру, — сменил я тактику, — наказ мне дали передать тебе, государь, что дворянству заплатить надобно. Иначе в следующий раз не соберём мы его для битвы.

Князь Дмитрий уже состроил такую рожу, что видно было хочет влезть с очередным ценным комментарием, однако царь ожог его таким взглядом, будто плетью через всё лицо перетянул. И младший брат его тут же сник и ничего говорить не стал.

— Будет дворянам оплата по свидетельствам окладчиков с Можайского смотра, — заверил меня царственный дядюшка. — А после войско распустить придётся по домам да на Окский рубеж направить. Ногаи да татарва покою нам не дадут. Да то уже не твоё дело, Михайло, ты собирайся в литовскую землю, поедешь новую службу править.

— Жена моя на сносях, — заявил