рейтар Делавиля скрылся в пелене долгого дождя. Мама с Александрой, наверное, и не слышали моего голоса. Не смог я проститься с ними по-человечески, как ни хотелось. И без того многовато было вокруг лишних глаз, чтобы давать ещё поводы к слухам и пересудам.

Я уезжал с тяжёлым сердцем, отчего-то казалось мне, что в последний раз вижусь я князем Иваном Шуйским по прозванию Пуговка. Наверное, самым адекватным среди братьев, уж точно адекватнее глупца-стяжателя князя Дмитрия, который несмотря на всю ловкостью свою дальше собственного носа ничего не видит.

С тяжёлым сердцем уезжал я прочь от небольшого отряда дворян, который двинулся дальше по дороге. Лишь раз оглянулся через плечо, и увидел, как из возка выглянуло такое знакомое, такое милое сердцу лицо моей жены Александры. И я поспешил отвернуться и ссутулить спину — авось не признает. Я толкнул каблуками аргамака и тот с радостью перешёл на рысь, шагом ходить он не любил.

С тяжёлым сердцем покидал я Отчизну, понимая, что оставляю её далеко не в лучших руках. Но выбора мне не оставили, и я подчинился. Впереди меня ждала чужая литовская земля.

Борис Владимирович Сапожников

На Литовской земле

Пролог

Они собрались тайно, и не исходи приглашение от самого великого канцлера литовского пожалуй встречи этой не было бы вовсе. Даже отправь всем письма великий гетман Ян Кароль Ходкевич. Отчего так? Оттого, что политический вес Лев Сапега на литовской земле имел повыше гетманского. Стар был уже гетман Ян Кароль, да и видели в нём литовские магнаты королевскую руку и око, ведь кем иным был великий гетман литовский, как не прямым проводником королевской власти в Великом герцогстве. Но, конечно же, Лев Сапега пригласил и его, нельзя было устраивать подобную встречу в тайне от великого гетмана. Если после тайна сия будет раскрыта, последствия не мог точно просчитать даже такой прожжённый интриган, как канцлер.

Кроме великого гетмана Сапега собрал у себя в виленском имении, что в Заречье, отделённом от Вильно рекой, опального великого подчашия[1] литовского Януша Радзивилла и молодого брата его Христофора, который предпочитал именоваться на польский манер Кшиштофом. Хотел было отправить приглашение ещё одному из великих магнатов, князю Янушу Острожскому, да только тот сейчас пребывал в Кракове, где отправлял должность каштеляна,[2] и потому доверять ему Лев Сапега в полной мере не мог. Да и ждать его прибытия из Кракова слишком уж долго. Также не позвал он и ещё одного Радзивилла, виленского воеводу Николая Христофора, прозванного Сироткой. Стар тот и слишком уж крепко связан с Короной Польской. Придётся пока обходиться без них, что быть может и не к лучшему, однако выбора нет.

— Панове, — обратился сразу ко всем троим гостям Сапега, когда они отдали должное лёгкому обеду и итальянскому вину, — я собрал вас у себя в гостях не просто так. К нам едет московитский князь из Шуйских. С предложением мира.

— Который из них? — приподнял бровь Ходкевич.

— Самый молодой, — ответил Сапега. — Скопин-Шуйский, тот, кто побил нашего короля и прославленного Жолкевского трижды. При Клушине, под Смоленском и под Москвой.

— Широко шагает сей вьюнош, да только рано или поздно споткнётся и разобьёт лоб, — заметил Ходкевич.

— Сейчас это не важно, — отмахнулся Сапега. — Куда важнее для нас, что мы можем заключить с Москвой мир, который выгоден нам.

— После Люблина Литва даже вального сейма лишена, — пожал плечами Януш Радзивилл, — а ехать с этим предложением в Варшаву и там пытаться собрать сейм, идея гиблая. После поражения наш добрый rex Sigismundus жаждет новой войны, он никогда не допустит подобной initium.[3]

— В том и дело, что наш король бредит новой войной, — кивнул Сапега. — Он требует от сената принять новые налоги, на которые наймёт больше войск и двинет их на Москву, чтобы попытаться посадить на трон королевича Владислава. А быть может и самому примерить золотую шапку московского государя. — Он сделал эффектную паузу, дожидаясь, чтобы все собеседники поняли его, и проникновенным тоном задал им вопрос, ради которого собрал их в своём заречном имении: — А надо ли это нам, панове?

— Я был против прошлой войны, — кивнул Ходкевич, — и новую в сенате не поддержу. Все эти фокусы с поддельными царями слишком дорого обходятся Литве. Литве — не Короне. Их давно пора прекратить.

— Но его величество бредит войной, — повторил Сапега. — Всеми правдами и неправдами он протащит налоги через сенат. Тем более что в коронных войсках одна за другой начинаются конфедерации. Они пришлют своих представителей в сенат и те примутся там бренчать саблями и демонстрировать всем раны, полученные в войне с Москвой. Это на руку его величеству и он станет принимать их ласково, звать на обеды и ужины прямо во дворец, тем самым прикармливает мелкую шляхту против магнатов. У нас просто не остается выбора, кроме liberum veto,[4] но тогда король попросту натравит всю эту мелкую шляхту на нас. И чем всё закончится…

Он только руками развёл. Все и так понимали — ничем хорошим.

— Тогда что же вы предлагаете, пан Сапега? — спросил у него Януш Радзивилл. Младший брат его в силу возраста предпочитал помалкивать и больше слушать, что говорят другие.

— Заключить мир с Москвой, — твёрдо произнёс Сапега. — Мир между Литвой и Москвой. Его величество пускай воюет сам, без нас. Как верно высказался великий гетман, с Литвы войны довольно.

— В чём это должно проявиться? — осторожно поинтересовался Януш Радзивилл.

— В новый поход пускай отправляются волонтёры, — начал перечислять Сапега. — Литва не отправит туда свои хоругви. И, конечно, его величество и ломанного гроша не получит с литовских земель.

Молодой Радзивилл уставился на канцлера так, будто невесть что увидал. Однако его более разумный старший брат осторожно произнёс:

— Ваши слова, пан великий канцлер, опасно похожи на рокош.

— Пока по всей Короне Польской гремят конфедерации из-за невыплаченных за московский поход денег, — усмехнулся Сапега, — на ещё одну никто внимания не обратит.

— Но это не просто конфедерация, пан Лев, — покачал головой Ходкевич, — это рокош, и его будут усмирять. Вы желаете новой войны между Польшей и Литвой, как при Витовте и Ягайле?

— А есть ли силы у его величества, чтобы сделать это? — спросил в ответ, хотя это и не слишком прилично Сапега. — У него нет денег, чтобы платить шляхте и солдатам за прошедшую кампанию. Откуда он возьмёт их для усмирения Литвы? Да и сейчас не времена Витовта и Ягайлы, не многие шляхтичи согласятся идти