Абсолютно ничего не происходит.

Светящаяся схема на полу просто гаснет. Тихо и бесповоротно. Я смотрю наверх, на макушку ёлки, где должна была вспыхнуть и начать вращаться огромная, сияющая голограмма Кристалла. Там лишь тёмный, пустой воздух.

И в эту самую секунду, словно кто-то перерезал горло всему празднику, музыка резко обрывается.

Гробовая тишина.

Она такая оглушающая, что несколько секунд в зале не слышно ничего. Даже дыхания. Только мягкий, почти бесшумный шелест — это система климат-контроля, не получившая команды на остановку, продолжает ронять с потолка искусственные снежинки. Они кружатся в луче прожекторов, падая на ошеломлённые, поднятые кверху лица детей в звенящей, мёртвой тишине.

«Дух Города» замолчал навсегда.

Чувствую, как от шока моя спина становится совершенно мокрой, и мне невероятно холодно.

Пауза, полная ужаса, длится, вероятно, не больше трёх секунд, но кажется вечностью. Вижу, как в первых рядах какая-то девочка испуганно закрыла лицо ладошками.

И тут во мне что-то щёлкает. Страх, растерянность, злость — всё это куда-то улетучивается. Остаётся только чистый, холодный адреналин и желание спасти этих детей от разочарования.

Я шагаю вперёд, к краю сцены, и мой голос, громкий, чистый и абсолютно уверенный, разрезает тишину.

— Вот это да! — кричу я, и все взгляды устремляются на меня, — Я вижу, наш Кристалл получился таким сильным, таким могущественным, что даже сам Дух Города от изумления замер! Он не ожидал, что вы такие волшебники! Давайте поможем ему прийти в себя! Давайте все вместе хлопнем в ладоши и крикнем: "ЗАЖГИСЬ!"

Я сама начинаю хлопать, широко улыбаясь. Секунда неловкости — и вот первый ребёнок подхватывает. Потом второй. И вот уже весь зал, и дети, и взрослые, хлопают и кричат это заклинание. Эхо разносится под сводами потолка зала.

Я влетаю в техничку — она совсем рядом со сценой и ору на Артёма:

— Контакты!

Срываю панель с коммутаторами и вижу, что кабель почти не держится.

— Подстраивайся быстро, я включила! — ору, может быть, слишком громко, но зал шумит, не слышно, выскакиваю на сцену.

Артём всё исправил — на глазах над ёлкой появляется кристалл.

— Ура-а-а! — кричу я, — мы спасли наш кристалл!

Все начинают хлопать в ладоши и повизгивать от восторга, потому что зал превращается во что-то необыкновенное, переливающееся, струится музыка, начинается настоящий праздник, который все ждали.

В ослепительном сиянии прожектора возникает высокая, мощная фигура в совершенно новом, невероятно богатом костюме Деда Мороза, усыпанном кристаллами, которые отражают каждый лучик света. Это Шашарин.

— Здравствуйте, дети! — гремит его голос, настоящий, живой, заполняющий собой всё пространство.

— Здравствуй, Дедушка Мороз! — подхватываю я, — давайте поприветствуем нашего дорогого Деда Мороза! — дирижирую я руками.

Праздник спасён.

Но вопрос о том, что же случилось, висит в воздухе, и я знаю — мне предстоит найти на него ответ.

ГЛАВА 14. Просьба

ГЛАВА 14. Просьба

Шашарин меня послушал. Я ликую. Он переделал свою речь, он говорит о том, что добирался сквозь метели и бураны, мчался на оленях в «Снежный» к детям, потому что они так сильно и искренне его звали, что он смог преодолеть все сложности на пути.

Его голос, живой и мощный, заполняет всё пространство. Он говорит о подарках для каждого, о желаниях, которые обязательно сбудутся, если очень сильно верить.

Я не могу уйти со сцены, но мои глаза лихорадочно выискивают в толпе фигурку в розовом платье. Где она? Что творится у неё внутри, и как бьётся её маленькое, испуганное сбоем или, наоборот, обрадованное появлением Деда Мороза, сердечко?

— А теперь, мои дорогие, подходите ко мне! — провозглашает Шашарин, спускаясь со сцены в зал. — Расскажите Дедушке Морозу, о чём вы мечтаете!

Дети, сначала нерешительно, а потом с нарастающим восторгом, тянутся к нему, окружив плотным, восторженным кольцом. Он великолепен в своей новой роли, не цифрового призрака, а настоящего, земного волшебника. Наклоняется к каждому, выслушивает, кивает своей пышной бородой, и из огромного, казалось бы, бездонного мешка, который принёс кто-то из помощников, достаёт маленькие, изящно упакованные коробочки.

Это не обычные конфеты, а хитрые механические безделушки от «Снежного»: птичка, которая заводится и щебечет, снежинка, которая кружится в прозрачном шаре, много чего, что доставляет огромную радость детям и разгоняет воображение.

Я внимательно слежу за Шашариным. Он искренен в своём общении с детьми, он действительно хочет, чтобы им понравился праздник, у него в глазах любовь и добро. И ведь как артистично говорит, громко, ясно, с выражением. Талантливый мужик, ничего не попишешь. И охренительно красивый, если уж на то пошло, что скрывать-то? Себя не обманешь. Все женщины смотрят на него не как на деда Мороза, а как на спустившегося с Олимпа Аполлона. А его белозубая улыбка просто заводит с первой секунды. Я и не подозревала, что он такой. Мне даже кажется, что я тогда не видела его толком. В жизни чего только не бывает.

Замечаю, что его взгляд скользит за спины самых шустрых мальчишек и останавливается на ней, на маленькой девочке, которая стоит чуть в стороне, сжимая в руке край своего розового платья. Она не рвётся вперёд, а только смотрит на него огромными, серьёзными глазами.

Я понимаю, что ей непросто. Она слишком домашний ребёнок, она ещё не общалась достаточно с детьми, не знает, как надо себя вести, она немного ошарашенная происходящим, восторженная и напуганная одновременно. Возможно, её переполняют эмоции, которых она раньше не знала. Но она стоит и не убегает.

Шашарин мягко и в то же время уверенно делает шаг в её сторону. Кольцо детей размыкается, пропуская его.

— Здравствуй, девочка! — говорит Дед Мороз, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Как тебя зовут?

Девочка молчит, лишь сильнее сжимает ткань платья. Её пальчики совсем белые.

— Не бойся, — голос Шашарина становится тише, — Дед Мороз не кусается. Скажи мне, о чём ты мечтаешь? Какое у тебя самое заветное желание?

Она мотает головой, но губки немного шевелятся в нерешительности.

— Не хочешь говорить? — ласково спрашивает он. — Или боишься, что не сбудется?

Она снова качает головой и, наконец, тихо шепчет, но микрофон включён.

— Нельзя при маме…

Шашарин поднимает взгляд, будто ища в толпе взрослых ту самую маму, но тут же снова сосредотачивается на девочке.

— А мама твоя здесь?

Девочка кивает, коротко и испуганно.

— Хорошо, — говорит Шашарин.