помидор, от него я отшатываюсь, и липкая кожура размазывается по чьей-то рубахе позади. Айвен резко дёргает цепь, подтягивает меня к себе, не даёт толпе дотянуться, но люди всё равно лезут со всех сторон. Эмоций слишком много, словно меня бросили в кипящую реку криков, интереса, пьяного восторга. Мир гудит, шумит, бьёт в виски — я хочу зажать уши, сбежать из этого роя. Неужели все пропавшие в лесу эриды прошли через это? Их так же волокли по улицам, выставляя напоказ, будто диковину, ради зрелища и горстки монет?

Меня охватывает раздражение. Жалкие люди — они называют нас чудовищами, бессердечными, а сами толпятся вокруг, кидают грязь, хватают за цепи, как за поводок. Им нужна возможность почувствовать себя сильнее, унизить, забрать последнюю тень достоинства. Если это их человеческая справедливость, я предпочту свою гордость их шумному стаду.

Городские улицы бесконечно тянутся, шум толпы сливается в однотонный гул. Крики не стихают: кто-то орёт прямо в ухо, требуя повернуть голову, чтобы увидеть мои глаза, кто-то толкает, пробует дотянуться до цепей. Дети визжат — «покажи зубы, покажи клыки!» Глупая ребятня, я эрида, а не зверь из их ночных сказок.

В какой-то момент кажется, что я иду так уже вечность, как вдруг охотники сворачивают за угол и я вижу впереди площадь. Она вспыхивает светом, шумом, словно всё, что было до этого, только преддверие большого представления.

В центре площади возвышается массивный каменный столб со следами ржавых цепей, и высохшей лужи крови. Сжимаю зубы, смотрю прямо, не даю себе дрогнуть. Рыжий разворачивает меня спиной к столбу, обводит цепь вокруг груди, защелкивает на шее и запястьях.

Толпа расступается, чтобы лучше видеть. Кей машет рукой, ловит ещё одну монету, в шляпе уже слышен звон. Мира остаётся рядом, длинный хвост болтается за спиной, подбородок чуть поднят — она не смотрит на меня, только скользит взглядом по лицам вокруг, высчитывая, сколько ещё серебра можно выжать из этого зрелища.

Айвен выходит вперёд, поворачивается к толпе, поднимает руки, чтобы его все слышали:

— Ну что, народ Веларрона! Кто хочет проверить, есть ли у этого чудовища сердце? Подходите, платите, слушайте! Не бойтесь, цепи крепкие. — Он ухмыляется, тянет монету к небу. — Кто первый? Не бойтесь, подходите!

— Не подходите к ней! — выкрикивает мужчина из задних рядов. — Кто услышит, как сердце эриды бьётся, тот умрёт. Все так говорят! От неё одно проклятье!

— У эридов нет сердца, идиот, — резко отвечает женщина впереди, бросает взгляд через плечо, как будто хочет посмеяться над суеверием. — Пусто у них внутри, что ты выдумываешь?

Рядом кто-то кивает, кто-то отшатывается. Воздух становится плотнее, по толпе пробегает короткий, нервный смешок. Я замечаю, как несколько человек отступают, но большинство наоборот подходят ближе, толкаются локтями, чтобы получше разглядеть чудовище, которому они приписали столько страхов.

Из толпы отделяется молодая женщина — щеки у неё румяные, губы сжаты, глаза напряжённые. Она выходит вперёд, будто сама себя заставляет идти через ряды людей, делает шаг и замирает прямо передо мной. Её пальцы дрожат, но она вытягивает шею, склоняется ближе и задерживает дыхание.

— Не бьётся…

— Я же уверяла! Бессердечная! — выкрикивает кто-то сзади.

Монеты падают в шляпу, Кей собирает их, не поднимая головы.

— Дальше! Кто смелее? — бросает он в толпу.

Шум растёт, очередь не уменьшается, и каждый раз слышу одно и то же:

— Не бьётся.

— Нет сердца…

— Мёртвая!

Я стою, позволяю им трогать себя, позволяю слушать мою грудь, и не моргаю ни разу. Всё, что у меня остаётся в этот момент — это прямая спина, спокойное лицо и холодная тишина внутри.

— Пусто, — хрипит очередной мужчина, резко отступает, будто только что коснулся смерти. Его ладонь дрожит, он быстро вытирает её о плащ, избегая моего взгляда.

Сколько раз они будут убеждаться в одном и том же, прежде чем поверят, что сердце у меня действительно не бьётся?

— Видите⁈ — выкрикивает Айвен, сверкая глазами, — Нет у неё сердца и не будет! Такие, как она, живут за счёт чужой боли!

Толпа шумит, волнуется, бросают ещё деньги. Кто-то начинает скандировать:

— Казнить! Казнить!

Хочется закатить глаза от предсказуемости человеческих ритуалов. Вот так, значит, и выглядел конец для тех, кого ловили до меня: публичное унижение, азарт толпы, выкрики, деньги на потеху. Казнить, чтобы не бояться ночью. Казнить, чтобы рассказать детям, что чудовище больше не придёт.

Два палача выходят из-за спины, их лица скрыты глубокими синими капюшонами, руки в бурых перчатках до локтя, в руках у каждого костяные крюки, отполированные до матового блеска. Я не успеваю толком вдохнуть, как один из них уже прижимает крюк к моему животу, ищет место между рёбрами.

Я стискиваю челюсти, не даю себе выдать ни звука, даже когда крюк входит под кожу, рвёт ткани. Дышу часто, через зубы. Второй палач подходит ближе, его рука ложится мне на плечо, крюк скользит по коже и в следующую секунду входит внутрь, чуть ниже первого, цепляется за кость. Кровь тут же проступает, струится по животу, впитывается в ткань. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Не прощу себе, если закричу сейчас.

Рыжий поднимает руку, толпа замолкает:

— Народ Веларрона! Сегодня вы увидите, как умирает та, кто много лет питалась вашим страхом. Сегодня конец для чудовища, которое вызывало ужас в ваших семьях!

Палачи берутся за ручки, готовятся тянуть. Всё готово, чтобы разорвать, чтобы не осталось сомнений, чтобы все увидели: у эриды нет сердца. Как же они ошибаются…

И вдруг площадь рассекает глухой удар копыт, такой чёткий, что хочется заткнуть уши. Палачи замирают. Несколько секунд никто не двигается — даже крики замирают, как будто сам город задержал дыхание.

Сквозь толпу, на чёрном жеребце выходит всадник. Всматриваюсь в его лицо, и всё внутри сжимается от узнавания. Тот самый человек. Тот самый взгляд прожигающий на сквозь. Он будто сгусток ночи на фоне светлой площади — непреклонный, невозмутимо спокойный. Волосы тёмные, аккуратно уложены, открывая лоб и строгую линию бровей. Скулы резкие, подбородок уверенный, губы сжаты в тонкую линию, глаза тёмные, цепкие. Чёрные, матовые доспехи облегают фигуру, повторяя силуэт — на груди рельефный дракон, крыльями охватывающий весь торс. В его неподвижности и сдержанности есть сила, от которой толпа сама собой отступает.

Охотники делают шаг к краю площади уже без прежней бравады. Вся их троица уходит в сторону, почти