– Французы всегда хотели вернуть себе Каролину, hein! Но мы им этого не позволим! А сейчас в Порт-Ройале бросил якорь один из их кораблей, который мы, естественно, арестовали по обвинению в контрабанде. И что же эти петухи затеяли первым делом? Заслали в наш лагерь шпиона! Так слушай, парень, у меня для тебя дурные новости: ты попал в лапы Джорджа Чикена, hein![11]

Очень скоро мне стало ясно, что гортанное и тупое восклицание «hein!», которым он заканчивал большинство фраз, являлось отличительной чертой этого грубияна.

– Но, сеньор, если я в самом деле шпион, не кажется ли вам странным, что, едва спустившись на берег, я добровольно сдался местным властям?

Эта наглая ложь привела Чикена в некоторое замешательство, и он почесал в затылке. Однако этот тип был слишком глуп, чтобы следовать логическим рассуждениям.

– Наверняка это была просто уловка, чтобы попасть в город, – сказал он. – И твой трюк почти удался, как следует из того, что вся французская команда заперта на корабле с полудня, а ты разгуливаешь на свободе. Hein!

– Но я ведь даже не француз! – попытался возразить я.

– Ха! – воскликнул он, посмотрев на свою свиту. – Вы слышите, что говорит этот куренок? Теперь он заявляет, что он не француз. Любой шпион этих лягушатников именно так и поступил бы!

В эту минуту я понял, что пропал. Раз уж этот самый Джордж Чикен решил, что Суви-молодец шпион, любые доводы только послужили бы подтверждением его больной фантазии. Тут Чикен возвел глаза к потолку, словно собирался пронзить доски своим взглядом, и его настроение мгновенно изменилось. С тоской в голосе он воскликнул:

– О, если бы моя мать, эта святая женщина, могла это видеть! Каролину заполонили французы! Бедная моя мама!

– Но какое отношение имеет ваша мать к вопросу, который нас занимает? – спросил я.

Это было ошибкой: мне не стоило говорить о его дорогой мамочке. Чикен вознегодовал.

– Не смей трогать мою мать! – завопил он. – Как ты смеешь даже упоминать о ней? Моя мать была святой женщиной! – Тут он подошел к окну и, указав наружу пальцем, который был толще сосиски, добавил: – Видишь этот дом? Там я живу, когда приезжаю в Порт-Ройал.

Его дом отличался от всех прочих только одной деталью, жуткой в своей нелепости: рядом с дверью была приколочена к стене маленькая виселица, а в петле болтался несчастный петушок. Этот человек, несомненно, совсем спятил.

Если вы не знаете, я на всякий случай скажу вам, что chicken по-английски означает «цыпленок», и этот американский псих прославлял свою фамилию тем, что всегда и везде вешал петухов. В его действиях, безусловно, было что-то ненормальное. Он еще некоторое время рассуждал о своей праведной матери, которую, кажется, в молодости оскорбил «французский петух». Я же говорю, этот Чикен совсем рехнулся. Но беда была в том, что я, по его мнению, был «куренком» и к тому же французом, а мы уже знаем, какая судьба ожидала петухов в его лапищах. Чикен пошел к двери и, чтобы никаких сомнений в его намерениях у меня не оставалось, сказал мне на прощание самые теплые слова, которые я когда-либо слышал:

– Не беспокойся, мы скоро вернемся, только веревку принесем.

* * *

Не успел я прибыть в Новый Свет, как оказался запертым на каком-то складе, и мне оставалось только ждать, когда вернется эта троица грубиянов, чтобы повесить меня за шпионаж в пользу Франции. Меня, Марти Сувирию, который недавно сражался против Бурбонов Испании и Франции! Вся моя долгая жизнь позволяет сделать один неопровержимый вывод: трудно поверить, что Суви-молодец столько раз и в таких разных уголках земли попадал в лапы стольких кретинов, которые собирались его повесить.

В отчаянии я высунул голову в окно моей комнаты-камеры. Под ним стоял только один часовой: он не носил военной формы и казался весьма беспечным. По всей вероятности, военная дисциплина в Америке была гораздо менее строгой, чем в Европе, потому что этот тип спокойно сидел на каком-то бочонке, прислонившись спиной к стене, и вертел в руках свое ружье, словно простую метлу. Несмотря на свое бедственное положение, я подумал о доне Антонио: как бы он отчихвостил этого солдата, служи тот в барселонской Коронеле!

Для человека, обученного в Базоше и пережившего все тяготы европейских войн, выпрыгнуть из этого окна казалось делом нетрудным. Надо было только постараться приземлиться как можно мягче, на манер кошек. Мне на руку играло и то, что улицы не были замощены и покрывавшая их грязь могла облегчить мое бегство. Мало того, судьба продолжала мне улыбаться: к моему рассеянному часовому вдруг подошел приятель, стал рассказывать о каких-то дешевых потаскухах… и оба отправились задирать юбки! Я не мог поверить своему счастью. Кажется, Америка была таким далеким краем, что местных ополченцев еще никто не успел обучить строгой дисциплине регулярных войск. К сожалению, оказавшись на подоконнике, я услышал, что дверь снова открывается, и, чтобы никто не заподозрил моих намерений, не стал прыгать вниз, а просто соскочил обратно в комнату. Черт подери.

На сей раз в камеру вошел человек, разительно отличавшийся от Вешателя Курей. Он представился мне как Генри Крэйвен, брат губернатора колонии и его первый помощник в самых различных делах. Совершенно очевидно, что дел этих было не слишком много, потому что он так скучал, что, услышав о «французском шпионе», запертом на складе, поспешил нанести мне визит. Несмотря на мои лохмотья, Крэйвен сразу понял, что перед ним молодой, но изысканно воспитанный человек, и стал обращаться со мной крайне уважительно. Он велел принести два стула и поднос с едой и напитками.

Я помню, что он был человек гордый, но при этом не надменный; долговязый, как росток спаржи в апреле, но при этом не кичившийся своим ростом. Лицо Крэйвена сразу всем запоминалось благодаря одной отличительной черте: между кончиком носа и краем верхней губы было слишком большое расстояние. Любой на его месте прикрыл бы эту пустоту волосяным покровом, присущим существам мужского пола, то есть усами, но в Америке считалось, что подобное украшение свойственно только птицеловам, охотникам и прочим людям низких сословий, поэтому физиономия Крэйвена напоминала морду благородного скакуна. Как бы то ни было, эта часть лица, обширная и пустая, придавала его физиономии скептическое выражение. По-французски он говорил вполне сносно. Итак, Генри показался мне хорошим человеком, хотя и весьма недалеким, как те глупцы, которых ссылают на галеры, а они радуются, что им подарили весла.

Я рассказал ему о визите Вешателя Курей, и поведение этого негодяя возмутило Крэйвена.

– О господи! –