из тростника и глины. Надсмотрщик обычно занимал одно из двух помещений хижины. Там он отдыхал, когда солнце поднималось высоко, а когда работы бывало очень много, он оставался ночевать там на тюфяке. Тонкая плетеная перегородка отделяла его комнату от другой, где грудились порученные ему рабы. Я смог хорошо рассмотреть эту вторую комнату, потому что плетение перегородки было неплотным, а тонкие и яркие солнечные лучи освещали все помещение. О боже мой, этой картины мне не забыть никогда, потому что по сравнению с этой комнатой лепрозорий мог бы показаться настоящим дворцом.

Все ее обитатели были индейцами. Мужчины, женщины и дети, скованные при помощи кандалов и цепей, лежали на полу все вместе, без разбора пола или возраста. Кожа на ступнях их ног, постоянно находившихся в воде, воспалилась и покрылась волдырями и гнойными язвами, по которым ползали сотни жирных мух, зеленых и блестящих. Лохматые шевелюры несчастных заполонили вши, как и у их товарищей, трудившихся на полях. Волосы были так длинны, что скрывали черты этих людей, и из-за невозможности разглядеть выражение их лиц они казались неким подобием стада безумных и одинаковых чудовищ.

Несмотря на мою молодость, я уже успел повидать ужасные картины, например гребцов на галерах. По прошествии года или даже всего нескольких месяцев люди, работавшие веслами на корабле, служившем им одновременно тюрьмой, превращались в живых мертвецов, если вообще оставались в живых. Но сравнивать эти вещи нельзя. Трагедия рабства в Америке заключалась не просто в жестоком отношении к людям, а в том, что оно стало неотъемлемой частью жизни общества. Существование Порт-Ройала основывалось на производстве риса, который продавался затем в остальные британские колонии, а на рисовых полях трудились обращенные в рабство индейцы.

Этот mudhut неподалеку от Порт-Ройала доказывал мне, что возможности людей жестокосердных безграничны и их злодеяния могут быть столь же отвратительны, сколь безмерны. Поначалу я подумал, что несчастные в соседней комнате больны и поэтому им разрешили отдохнуть, хотя и не сняли с них кандалы. Но когда я поделился своим предположением с хозяином хижины, тот даже удивился:

– Больные? Здесь нет больных, только живые или мертвые. Те, кого вы видите здесь, будут работать в следующую смену. А мертвецов закопают в яму.

Европейцы, обитатели Порт-Ройала, научились подчинять себе подобных не потому, что могли закрыть глаза на страшную несправедливость, свершавшуюся где-то очень далеко, а как раз потому, что все происходило рядом с ними. В этом-то и заключается суть проблемы. Трагедия повседневности в том, что в ней стираются границы добра и зла. Если бы загорелся один из домов Порт-Ройала, все соседи бросились бы на помощь и потушили бы пожар. Но верно и то, что они так же дружно отправились бы ловить сбежавшего раба. Благополучие англичан Каролины и их будущее зависели от рабов, и поэтому рабовладение казалось им столь же почтенным институтом, как английская монархия или протестантская церковь.

И, если позволите, я сделаю последний вывод: рабство одинаково развращает и раба, и рабовладельца. Мой гостеприимный хозяин являлся прекрасным тому доказательством. Этот человек по имени Пьер был наполовину французом, и одному Богу известно, каким ветром его сюда занесло. Он поведал мне, что перепробовал множество занятий и не видел никакой разницы между продажей всякой ерунды, ковкой лошадей и надзором за индейцами. Очевидно, этому самому Пьеру было совершенно наплевать на страдания оказавшихся рядом с ним людей. Он приподнял доску, прикрывавшую углубление в полу, вытащил оттуда припрятанный кувшин и сделал большой глоток джина. Вытирая пот со лба пучком какой-то пахучей травы, Пьер заметил:

– Эти проклятые индейцы работают вполсилы, а едят за троих. – И добавил: – Я всегда говорю: гораздо выгоднее покупать негров. Они лучше работают и мрут не так быстро. Но кто будет тратиться на негров, когда индейцы так дешевы?[12]

Каждый человек знает, что́ ему нравится и чего он не переносит, а я всегда терпеть не мог типов, которые говорят о людях, как о скоте. Я ненавижу рабство с тех пор, как ступил на американскую землю, с того самого дня, когда мне предложили gin в mudhut на рисовом поле. Мне вдруг стало невыносимо противно, и я ушел, не попрощавшись и не выпив джина из рук этого самого Пьера, которого очень озадачил мой поступок.

– Что это вы так? – спросил он. – Почему вы уходите? Вы торговец индейцами, и я вас обидел?

* * *

Что касается плана моего побега, позвольте мне объяснить его огромные недостатки. Моя смутная идея «двигаться на запад до тех пор, пока не найду французов» не кажется слишком сумасбродной, если учесть, что она пришла в голову европейцу, недавно приехавшему в Америку. Во время моего обучения я, естественно, получил весьма скромные сведения о географии этого континента. Мне было известно, что американское побережье делилось на несколько английских колоний, а в глубине материка находилась территория, которую называли Луизианой в честь французского короля Людовика, и, следовательно, эти земли принадлежали французам. Однако по крошечному листку карты невозможно было судить о безграничных просторах Америки. Чтобы осознать их необъятность, надо представить себе пустоши Кастилии, покрытые густыми тропическими лесами, но даже так мы не сможем по-настоящему вообразить бескрайность этих земель. Поначалу, буду с вами откровенен, когда рисовые поля Порт-Ройала остались позади, лесные кущи показались мне столь же зелеными, сколь гостеприимными, потому что скрывали меня от вероятных преследователей. Лес был не слишком густым и не таил угроз – пейзаж казался мне буколическим и радовал глаз. Проблема заключалась в том, что через три дня пути американская сельва уже не казалась мне таким веселым и (как это я сказал?) буколическим местом. За рекой расстилался луг, за лугом возникал лес, потом текла еще одна река, и все начиналось сначала. Единственными постройками, созданными руками человека, были хутора, где жили семьи крестьян; они напоминали наши крестьянские дома, но были сделаны из дерева, а не из камня. В первое время я остерегался приближаться к ним, потому что в моей стране только крайняя нужда заставляет людей так поступать: каталонские крестьяне, завидев чужака, обычно запираются в доме, высовывают дуло ружья из какой-нибудь бойницы и стреляют. И только потом, если промахнутся, спрашивают пришельца, чего ему надо. Но в Америке места хватает всем, потому что земли много, а людей мало, и поэтому местные крестьяне любезны и гостеприимны. Заметив меня, эти дружелюбные и улыбчивые люди приветственно махали руками, а я подходил к ним и, по наивности, спрашивал, где находится ближайшее поселение французов. Мужчины и женщины, старики и дети