Тоже пустое. Приговоренному, а в данном случае несчастному Суви-Длинноногу, выдавали третье ведро, полное морской воды. Теперь вы, наверное, хотите узнать, в чем же заключалось это жестокое наказание. Так вот, дальше все было еще проще: осужденный должен был дойти до ведра, которое ждало его на корме, и перелить в него всю принесенную воду, взять полное ведро за ручку и нести его до носа корабля, где ему следовало повторить операцию. А потом все начиналось снова. Вот и вся история.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд не может понять, почему это наказание считалось таким страшным. И скажу в ее оправдание, что в этом единственном случае я оказался столь же недогадлив и тоже сначала недоумевал: неужели месть капитана Бонбона ограничивалась этой малостью? От меня требовалось только носить ведро с водой из одного конца корабля в другой? Именно так, ничего больше не требовалось.

Такое наказание кажется очень легким, не правда ли? Но поставьте себя на место наказуемого. Как я уже говорил, сначала я был скорее изумлен, чем удручен. Я передвигался по палубе «Пальмарина» среди моряков, занятых своими привычными делами, которые не обращали на меня ни малейшего внимания. Но уже во время второго или, самое позднее, третьего перехода в голове приговоренного возникает вопрос: «Что я делаю?» А потом рождается и страшный ответ: «Это хуже, чем бездействие; ты выполняешь самую абсурдную в мире задачу». И именно понимание всей бессмысленности и нелепости действий, которые вынужден выполнять наказуемый, доводит его до отчаяния. Любое наказание должно приносить пользу или преследовать какую-то цель. Даже удары хлыста не зря обрушиваются на спину моряка: каждый из них приближает несчастного к концу наказания. Безнравственность «трех ведер» заключалась в том, что придумавшие их нарочно лишили эти действия всякого смысла. Представьте себе: меня окружала безбрежная масса воды, а я таскал взад и вперед по палубе ведро, полное этой соленой жидкости. К тому же бессмысленность моей роли подчеркивало присутствие десятков моряков, занятых работой, необходимой для содержания корабля в порядке и его следования намеченному курсу. Полезный и необходимый труд оправдывал само их существование и определял их роль в этом мире. Моя же работа, лишенная всякого смысла, напротив, была столь абсурдной и нелепой, что своей несообразностью доводила меня до грани безумия.

Я сказал, что вслед за трагедией обычно наступает очередь комедии и что мое путешествие в Америку можно было назвать смешной клоунадой. Вероятно, это не совсем так. Мне, Марти Сувирии, довелось пережить ключевые моменты истории Каталонии; люди, которых я любил, погибли на моих глазах; несмотря на все мои мольбы, весь мой опыт, всю мою рассудительность, мне не удалось предотвратить заточение самого благородного человека нашего времени. Но теперь, пережив доставшиеся мне на долю легендарные события, по воле судьбы я оказался брошен в бездну полной нелепости и бессмыслия.

Очень часто, когда я проходил мимо капитана, тот останавливал меня, спускал штаны и мочился в мое ведро. «Bon, bon, – говорил этот подлец, сделав свое дело, – продолжайте работать». По пути в Америку я провел все время, страдая от морской болезни, испытывая постоянную тошноту и раскачиваясь на ходу. При этом я жестоко мучился от бессмысленности своего занятия, пока носил взад и вперед ведро с морской водой с рассвета до самой ночи, когда наконец мне разрешали вернуться в мой грязный гамак.

Ох уж этот капитан Бонбон! Даже ад был бы слишком хорошим местом для такого человека.

* * *

Однажды на рассвете, через два с половиной месяца после того, как я поднялся на палубу этого чертова «Пальмарина», меня разбудил непривычный голос.

– Эй, богомолец Нептуна, – прошептал пришелец мне на ухо, – вставай.

Я проснулся, как обычно жутко страдая от тошноты. Оказалось, что мой сон нарушил один из самых пожилых моряков. Он уже давно смотрел на меня сочувственно, – вероятно, моя молодость и мои несчастья смягчили его сердце. Я полагаю, что кара «трех ведер» окончательно склонила его на мою сторону.

– Будет лучше, если ты смоешься с корабля, – сказал он. – Капитан Бонбон задумал что-то скверное, и тебе несдобровать. Я видел, как он чистит и заряжает свои пистолеты, и поверь мне, этот негодяй приводит их в порядок, только когда собирается пустить оружие в ход. Сейчас, когда мы причалили, он не допустит того, чтобы ты рассказывал тут и там свою историю о том, как этот мошенник тебя надул.

– Ха! – язвительно сказал я. – И куда же, по-твоему, мне идти? Броситься за борт к акулам?

– Мы только что причалили, – заявил старый моряк.

Причалили? Я так долго подвергался пытке «трех ведер», что и думать забыл о цели плавания «Пальмарина». Но куда же мы, однако, приплыли?

– В Америку, идиот! – ответил старик. – Я отвлеку капитана, а ты спускайся по трапу, беги со всех ног и ни за что не останавливайся. Больше я тебе ничем помочь не могу, но не сомневайся: это огромная услуга.

Легко сказать: беги! Я чувствовал себя так, словно жил внутри огромного волчка, который крутился уже тысячу лет. Все навыки, полученные мною в Базоше, перепутались, знания стерлись, а сознание притупилось. На самом деле я даже не заметил, как корабль бросил якорь. Но если Суви-Длинноног еще дышит в свои девяносто восемь лет, то это потому, что ухо у него всегда было востро на полезные советы: коли старый и добрый моряк говорит тебе «беги», надо брать руки в ноги. Так я и поступил. Я спустился по трапу, шатаясь, словно это был опасный подвесной мостик, упал ничком на песчаный берег, с трудом поднялся и бросился бежать, хотя ноги мои заплетались от перенесенной морской болезни и наказания «тремя ведрами». Мне вспоминается, что на краю пляжа сидела дюжина старух, которые чинили рыбацкие сети: они грустно качали головами, наблюдая за моими нетвердыми шагами. Вероятно, эти женщины сочли меня горьким пьяницей: еще не рассвело, а я уже не держался на ногах.

На этом месте моя дорогая и ужасная Вальтрауд прерывает мой рассказ и задает мне вопрос: если капитан Бонбон был таким бездушным негодяем, почему он просто не сбросил меня за борт, получив сто дублонов? Ответ, по-моему, заключается в том, что бо́льшая часть человечества не принадлежит ни к разряду святых, ни к разряду преступников. Бонбон, естественно, оказался отъявленным подлецом, алчущим наживы не меньше, чем гусеница древоточца – свежего ствола. Но моряки «Пальмарина» отличались от своего капитана и не были пиратами. Морской мир со всей его суровостью имел свои понятия о справедливости, и были низости, которых даже Бонбон не