Однако избыток порядочности Франсеска ничуть не умаляет его главной заслуги: он провел остаток своей жизни в Вене, диктуя писарям более шести тысяч страниц «Исторических повествований». Правда, как это часто случается с каталонцами, которые совершают что-либо достойное внимания, в жизни Кастельви должна была прозвучать трагическая нота. Ибо как вы думаете, какая судьба постигла сей великий, удивительный, объективный, скрупулезный, взвешенный, основанный на документах, подробнейший, обширный и великолепный исторический труд? Так вот, автор его умер, не увидев ни одной страницы, вышедшей из типографии. Ни одной страницы. Ни одного абзаца. Ни одной строки[9].

Однако вернемся к нашей истории. Можно сказать, что, когда Кастельви описывал террор, царивший в Барселоне, он скорее преуменьшил ужас происходящего. Те самые стены, которые раньше защищали барселонцев, по воле неприятеля стали для них тюрьмой. Солдаты устраивали облавы в любое время дня и ночи, и кто угодно – мужчина или женщина, священник или простой горожанин – мог подвергнуться обыску или аресту. Каждый день исчезали люди. На улицах появилось больше патрулей и сторожевых постов, чем черточек и точек на инженерном плане, а в тюрьмах яблоку было негде упасть. Да, в городе воцарился террор. Единственное достоинство террора состоит в его способности внести ясность и поставить все на свои места: если сразу после окончания войны я еще мог сомневаться в целесообразности нашей борьбы, все мои сомнения быстро рассеялись.

Перед тем как уехать из города, Кастельви навестил меня еще несколько раз. Я раньше не упоминал, что его род принадлежал к сельской аристократии; хотя Франсеск и не был очень богат, кое-какие деньги у него оставались, и он щедро предложил мне часть этой суммы. Накануне своего бегства из Барселоны Кастельви нанес мне последний визит и передал сто дублонов.

– Возьми, – сказал он, – они тебе понадобятся, чтобы покинуть город.

– Это бесполезно, – ответил я, отказываясь от денег. – Ты можешь скрыться, потому что твое имя еще не появилось в списках. И поспеши, пока его там нет! А за мной охотится сам Бервик, и на всех городских воротах у постовых, стражников и шпионов имеется описание моей персоны. Посмотри на меня. – Тут я позволил себе пошутить. – Даже кривой стражник меня узнает: и одного глаза хватит, чтобы увидеть, что у меня половины лица нет.

В эту минуту вошел Перет и парочка его дружков. Они услышали, как я жалуюсь на судьбу.

– Мы уже все придумали. Кто тебе сказал, что надо выходить через городские ворота? Позволь тебе напомнить, что в Барселоне есть порт.

– Послушай их, – сказал Кастельви. – Они уже рассказали мне свой план, и он кажется вполне разумным.

– Мы проводим тебя в порт, – заговорил Перет. – Ты поедешь в закрытом паланкине с задернутыми занавесками, и никто тебя не увидит. А потом из паланкина выйдет не знатный господин, а простой бедный моряк. Переоденься. – Он протянул мне скромную одежду. – В порту меньше стражи, чем на городских воротах, по той простой причине, что после сдачи города сюда заходят только бурбонские суда, французские и испанские. Но мы договорились с капитаном французского галеона «Пальмарин», и он согласился взять тебя на борт.

– Этот корабль доставит тебя в Неаполь, – добавил Кастельви. – А оттуда тебе будет нетрудно добраться до Вены. Говорят, император испытывает угрызения совести, потому что бросил каталонцев на произвол судьбы, и дает работу или назначает пенсию всем, кому удается добраться до его владений.

Я вовсе не горел желанием оказаться на борту французского корабля, но иначе меня могли схватить бурбонские ищейки. Я подумал немного, а потом спросил:

– И что просит этот тип в обмен на свое молчание и мою поездку?

Кастельви снова протянул мне кошель и сказал:

– Сто дублонов. – Потом подмигнул мне и добавил: – Встретимся в Вене. А кто окажется там первым, выиграет чашку кофе на центральной площади города.

Так вот, если вы продолжите чтение этой книги, то увидите, что это пари оказалось весьма неудачным. В Неаполь на борту галеона! Если бы в ту минуту я знал, что́ меня ждет, даже семьдесят гренадеров не вытащили бы меня из полуразрушенной мастерской. Ха! Солнечная Италия! А потом имперская Вена! И пенсия в кармане счастливчика Марти Сувирии, который сможет на эти деньги бездельничать и задирать юбки грудастым германским девицам! Ха, и еще раз ха! И три ха-ха!

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд замечает в моем хохоте нотки сарказма, но все равно спрашивает, почему я так веселюсь, если собираюсь рассказать о чем-то весьма мрачном. Ответом на ее вопрос будут мои седины: я смеюсь, потому что прошло уже семьдесят лет, а время превращает страдания в сахар: самые ужасные воспоминания постепенно растворяются, и их легче проглотить. Но какого же я дал маху, когда решил подняться на борт этого сраного французского галеона… как же я облажался… И самым забавным, если можно так выразиться, в этой истории оказалось пари, которое мы заключили с Кастельви. Он смог добраться до Вены только в 1725 году! И выиграл пари: я оказался там гораздо позже.

* * *

Мой жизненный опыт позволил мне вывести правило, которое нигде не записано, но тем не менее выполняется совершенно неукоснительно: великая трагедия всегда сменяется жалким фарсом. Мое путешествие на «Пальмарине» превратилось, можно сказать, в мрачную, эксцентричную комедию, на протяжении которой на бедного Суви-Длиннонога беды сыпались, как удары хлыста на спину каторжника.

Прежде всего надо сказать, что я совершенно не переношу водную стихию. Да, согласен, трудно поверить, что искатель приключений, побывавший на всех континентах, может страдать гидрофобией. Наверное, меня кто-то сглазил. У меня не просто кружится голова – стоит мне только вступить на палубу корабля, как я заболеваю: все мое тело обмякает, словно тряпочное, а ноги становятся ватными. И так продолжается до конца путешествия. Я всегда ненавидел все, связанное с кораблями, этот мир снастей и мачт, которые трещат и скрипят без отдыха, не останавливаясь ни на миг. Но больше всего мне ненавистно море – эти дурацкие потоки соленой воды, от которой нет ровным счетом никакой пользы: ее нельзя пить, в ней нельзя стирать белье, а если ты решишь по ней пройтись, то утонешь и захлебнешься. Вот тебе загадка: что в этом мире всегда находится в движении, но не делает ничего? Ответ: моря и океаны. А вот и вторая: что – единственное на этом свете – превосходит своими размерами семь морей? Ответ: задница моей дорогой и ужасной Вальтрауд. Ха-ха-ха! А ты почему не смеешься? Тебе это не кажется забавным? А, ты говоришь, что уже слышала эту шутку? Жаль.

Матросы относились ко мне равнодушно