— Кто эти мы? Двое мертвы, четверо по лесам шарятся. А ты в плену. Лучше помалкивай, а то отправим следом за двумя покойниками. Навестишь праотцов, а они тебе лещей накидают за паршивое поведение. — Сказал я и тяжело вздохнул почувствовав кровь главаря засохшую на моей руке.

Левая рука инстинктивно начала царапать кровавую корку пытаясь очистить правую руку от следов убийства, а на сердце стало отвратно тяжело. Проклятье. Вот и случилось то, чего я не хотел. Как говорили философы, если убить убийцу, то убийц не станет меньше, ведь ты всего лишь займёшь его место, как-то так.

Лошадь тащила телегу уверенным размеренным шагом, не сбиваясь с ритма и не останавливаясь на передышку. Дорога петляла через холмы и перелески, и с каждым поворотом лес менялся. Берёзы и осины уступили место соснам и елям, воздух стал суше и холоднее, а под колёсами захрустел гравий, перемешанный с сосновой хвоей.

Где-то в стороне журчал ручей, и его бормотание успокаивало нервы, натянутые как тросы подъёмного крана после того балагана что мы пережили на дороге. Я сидел в телеге и думал о разбойнике, которого убил в лесу. Мёртвый, с проломленным затылком, он сейчас лежит на мху среди поваленных деревьев, и его товарищи найдут тело, когда вернутся по собственным следам.

Первый человек, которого я убил за обе свои жизни. На стройке за сорок пять лет работы я видел достаточно смертей, падения с высоты, обрушения перекрытий, удары током, но ни одну из них я не причинил собственными руками. А здесь ударил кастетом по затылку и проломил череп, как ломают гнилой брус ударом кувалды.

Жалости к разбойнику я не испытывал, и этот факт беспокоил меня больше самого убийства. Мужик грабил людей на дороге, да и убивал тоже. Но лёгкость с которой я это сделал, вот что тревожило. Одно движение руки и человека нет. Сила которую заполучил я, нужно научиться контролировать. Иначе через пару лед за мной протянется длинная дорожка из трупов.

Ударил в драке по рёбрам, а рёбра сломались и пробили лёгкие. Или чего доброго печёнка лопнет у какого нибудь бедолаги и привет. Без контроля ремонт превращается в разрушение.

— Ярый, а ты чего молчишь? — поинтересовался Петруха, обернувшись через плечо.

— Да так. Главаря их я прибил в лесу. Ударил кастетом и череп проломил. — Сказал я оттирая кровь с руки.

— Ну и поделом ему. Они бы нас порешили и глазом не моргнули. — Спокойно сказал Петруха.

— Ты прав. — Кивнул я понимая что мой товарищ совершенно не переживает о убитом им разбойнике.

— Оно Ярый такое дело. Жизнь то тяжелая и всякое случается. Вон батя Анфиски трёх волков зарубил топором за одну зиму, а дед мой, когда молодой был, двоих конокрадов прибил оглоблей, когда те его кобылу увести пытались. Так что не переживай. Бог простит, а я тебе за это ещё и налью на свадьбе. Ты ж мне жизнь спас. Снова.

Утешение получилось грубоватым, но искренним, и от этой простодушной искренности мне стало немного легче. Убийство в двадцать первом веке это что-то запретное и чудовищное. Убийство в средних веках, это настолько рядовое событие, что местные даже не думают о подобном волноваться. Ну убил и убил, с кем не бывает?

Петруха смотрел на мир проще, чем я, без философских заморочек и нравственных метаний. Для Петрухи убийство разбойника было примерно тем же, что убийство волка или слизня. Это устранение угрозы и не более того.

Может он и прав, а может и нет, но сейчас не время для дискуссий о морали, потому что впереди показалась лесопилка. Она расположилась на пологом холме у излучины неширокой речки, притока Щуры, и с дороги открывался вид на длинный бревенчатый сарай с двускатной крышей, крытой тёсом.

Вокруг были разбросаны штабеля брёвен и досок. Дым поднимался из приземистой трубы сушильни, а у ворот стояла телега, гружёная свежим тёсом. Рядом с сараем виднелись три избы поменьше, огороженные невысоким частоколом, и над одной из них развевался выцветший вымпел, по которому безошибочно угадывалась казарма гарнизона.

Петруха остановил лошадь у ворот.

— Ну вот и добрались, — выдохнул я. — Сейчас сдадим эту шваль за награду и поедем за досками.

Я спрыгнул с телеги, поправил топорик за поясом и огляделся. У казармы маячили двое солдат в кожаных куртках с нашитыми бляхами, один из которых уже заметил нас и направлялся в нашу сторону размеренным шагом, положив руку на меч у пояса.

— Кто такие? — окликнул он ещё издали, щурясь на нашу живописную компанию залитую кровью.

Мы с Петрухой переглянулись, а потом уставились на связанного разбойника, который в этот момент предпринял безуспешную попытку выползти через борт и застрял, свесив голову вниз.

— Доброго дня, — произнёс я. — Мы из Микуловки за досками приехали. А в телеге у нас подарок для вашего командира. Разбойника поймали. Забирайте пока ещё тёпленький.

Солдат подошёл к телеге, схватил разбойника за волосы и приподнял его голову заглядывая в лицо.

— Так это ж Фёкл рябой. — усмехнулся солдат. — За него награда объявлена в пять золотых.

Солдат повернулся к казарме и гаркнул что было сил.

— Ефим! Тащи десятника! Нам гостинцы привезли!

Из двери казармы показался ещё один солдат, помоложе, с пшеничными усами и сонным лицом, которое мгновенно оживилось при виде содержимого нашей телеги. Он нырнул обратно внутрь, и через минуту на крыльце появился десятник, невысокий жилистый мужик лет сорока пяти с коротко стриженой бородой и цепким взглядом.

— Подарки мы любим, — усмехнулся десятник направляясь к телеге.

Он подошел ближе и повторил жест солдата. Схватил разбойника за волосы и заглянул ему в лицо.

— Батюшки-святы, — протянул десятник, и в голосе его прозвучало нечто среднее между удивлением и мрачным удовлетворением. — Фёклушка, ты что ли? А мы тебя уже полгода по лесам ищем. А ты вон чего. Сам приехал в гости. Молодец, молодец. Примем тебя как дорогого гостя. — Улыбнулся десятник и приказал солдату. — Выдай им пятак золотом.

— Это… Мы ещё двух убили разбойничков то. Один на дороге лежит с вилами в груди. А второй в лесу с проломленным черепом. Может нам и за них что полагается? — Осторожно спросил Петруха, а я тяжело вздохнул.

За такое признание в моём мире нам бы и правда полагалась