детский письменный стол, заваленный книгами, тетрадями и карандашами.

Нужна другая обстановка. Она уже взрослая.

Долгожданный звонок. На экране их совместная фотография, которую Ева сначала поцеловала, а потом ответила.

— Всё, вышел! — запыхаясь, ответил Максим. — Где-то час, и у тебя.

— Могут не отпустить, — прошептала Ева.

— Сбегаешь, ведь я столик заказал в кафе. Евуль, урвал последний, местечко на двоих. Нам хватит. Да?

— Конечно, — по-деловому согласилась Ева, зная наверняка, что никакие замки и запреты её не остановят.

— Ничего никому не говори. Сбежим, потом напишешь. Не могу, как хочу тебя видеть.

— Скучаю, — вздохнула Ева, поджимая пухлые губы. — Ты шапку надел?

— С ушами, твою любимую.

Ждала, когда он назовёт её Печенькой, чтобы разозлиться, но Макс больше так её не называл.

И привычка у него бросать трубку, не прощаясь. Но она не обижалась, потому что следом в сообщениях приходило сердечко.

На экране телефона Вика с Линой. Это отличный девичий чат. Вообще-то девчонок сидело десять, но сейчас онлайн только трое. И не захотела с девчонками болтать.

Только Надю поздравила с наступающим новым годом, и о том, что с Максимом пойдёт. Надя одобрила.

Если кто-то узнает, что она с Надей общается, то разгорится скандал. И с Максимом та же история.

Похоже это вражеская территория.

Встала с кровати и решила ещё раз накраситься, ещё раз поправить причёску.

— Доченька, — постучала мама. — Ты не хочешь помочь?

— Да, иду, мам! — недовольно ответила Ева и подождала, чтобы мама ушла.

Только после этого вышла из комнаты.

На диване не было Григория Петровича, а мама стояла рядом.

На кухне смеялись родственницы, в гостиной папа и Григорий Петрович ставили большой стол. Будет сорок человек, не меньше.

Папа кареглазый, полностью седой и крепкий такой, он ещё качался. Григорий Петрович жилистый и приятный зеленоглазый мужчина, а потому приятный, потому что Максима напоминал.

— Ева, с Женькой и Алисой поедешь на концерт? — спросил папа.

— Нет. Не хочу им мешать. И хватит меня им подкидывать.

— Ева, ну что ты говоришь, ты не мешаешь им!

Мама рядом хотела погладить её, но девчонка окрысилась и зашипела:

— Мама! У меня причёска!

— Совсем что-то отдалилась.

— Мне шестнадцать, семнадцать скоро, а ты мне здесь держишь.

— Дочь, я защищаю тебя…

— Безграмотно, — рявкнула Ева.

— Ты сегодня никуда не поедешь, — натянула улыбку мама.

Мама вообще-то мало что запрещала, но если запрещала, то это категорически. И была конечно же причина, что она так.

— Так твоя подруга позвонила и сказала, что у тебя парень есть.

Папа посмеялся и переглянулся с Григорием Петровичем.

Если честно, Ева могла быть внучкой, а не дочкой, поэтому ей как-то очень не хватало Горика в последнее время. Игорь компенсировал эту пропасть в возрасте между родителями и младшими детьми. И была Надя.

— Лина настучала? — холодно спросила Ева у отца, с мамой разговаривать она не собиралась.

— Правильно выбирай подруг, — посоветовал папа. — Ярослава Николаевна, девушке шестнадцать, не стоит так строго. Женька поедет на концерт, возьмёт Еву с собой.

— Нет. Ева этот Новый год проводит с семьёй, — с натянутой улыбкой говорила мама.

Ева города выпрямилась и пошла в свою комнату. Горечь просто сковала, в слезах, она дрожащими пальцами закрылась на замок.

— Нет, мама передумает! — стучал в дверь папа.

— Нет! Еве будет лучше с нами.

— Ага, сейчас, — задыхалась девушка, набирая номер телефона. Максим ответил сразу. А она ему ничего сказать не смогла, захлёбывалась.

— Я скоро приеду, — строго ответил ей парень. — Потерпи. Немного осталось, я рядом. Не плачь, котёнок. Евушка. Ну⁈ Я рядом почти. Чего сказали?

— И… И… Не… пускают, — и закричала.

— Глупость! Ты им не принадлежишь. Ты не вещь, чтобы тебя в шкафу закрывать, — кричал Максим в трубку, и от его грозного голоса ей становилось лучше.

Стучал в дверь папа.

А она жадно ловила слова любимого голоса.

— Хлипкая задвижка, — папа всё же проник в комнату.

— Ева, минут тридцать, — сказал Максим.

Ева скинула звонок и тут же отправила сердечко.

— Я вам не принадлежу. Я не вещь, чтобы меня в шкафу закрывать, — всхлипнула она, а сама ощутила, что спокойна.

— Ева, маму прости. Сильно волнуется за тебя. Твою одноклассницу… Помнишь.

— Нет! — Ева испуганно округлила глаза, подтирала пальчиками потёкшую тушь. — Я не хожу на квартиры, не пью и не встречаюсь с парнями.

Папа дунул на свои седые пряди и, прищурив хитро один глаз, выглянул из комнаты, потом закрыл дверь.

— С кем поедешь?

Ева не собиралась отвечать, смотрела на него невинными глазами.

Папу можно на что угодно сподвигнуть. Его можно на любую вещь уговорить, он дочери ни в чём не мог отказать. Слабость такая к ней.

— Я просто должен знать, с кем ты поедешь и куда.

— С Надей, со своей старшей сестрой, — соврала она.

Папа сильно побледнел, карие глаза округлились.

— Что… С кем⁈ — не поверил он.

— Мамина дочь от первого брака, — вздохнула Ева, открыла переписку, и написала: «Надя, я вру отцу, что Новый год буду встречать с тобой».

— «Я поняла. Я на вашей с Максимом стороне», — пришёл ответ от старшей сестры, и девчонка ласково улыбнулась.

— Она вернулась из Москвы, живёт с сыном-инвалидом в двухкомнатной квартире в дальнем районе. Мама оказывается, знать их не хочет.

— Как давно ты с ней общаешься? — опешил папа и присел на край кровати.

— Год. Я два раза у них в гостях была.

— Как она… не нуждается?

— Нормально. Тянет, — пожала плечами Ева, полностью успокоившись. — Хорошо, что есть близкие люди, пап, которые тебя понимают и принимают такой, какая ты есть.

— Маму не ругай, Ева. Она горе с твоей одноклассницей тяжело восприняла, даже хотела перевести тебя в другую школу, — папа поднялся. — О Наде я с ней поговорю… Ты права, не дело так нам с роднёй.

— Надя мне в мамы годится.

Могла бы промолчать, но очень хотелось уколоть родителя.

— Хорошими кажутся люди издалека, и хорошо там, где нас нет. Но это иллюзия, Ева.

— Сейчас я так не думаю, — ответила она папе. — Это единственный человек, которому я могу рассказать всё и не бояться.

— Мама у меня, сапожник без сапог, — посмеялся папа, выходя из комнаты. — Помогает людям, профессиональный психолог, а дома — растерянный ребёнок. Ничего, мы ей поможем. Да?

— Нет, — рявкнула недовольная Ева. — Сам занимайся.

— Понял.

Ева постояла немного.

— Папа!

Она выбежала из комнаты и кинулась ему в объятия. И папа обнял, прижал к себе, и поцеловал эту прекрасную причёску, залитую лаком с блёстками.

— Мы очень любим тебя, — прошептал он, и его родные, горячие руки гладили её и успокаивали.