она появляется на пороге, и я должен ждать, пока асутры переговариваются. Когда разговор кончается, рабы заходят внутрь, я закрываю дверь, и челнок взлетает. Вот и все.

– Очень хорошо. Нажмите кнопку.

Хозман подчинился.

– Сколько раз я этим занимался! – бормотал он. – И каждый раз дивился: куда их увозят? Что их ждет? Потом, когда челнок улетал, я долго смотрел на звезды и, казалось, говорил с ними… Но все это позади, все позади. Я отведу ваших быстроходцев в Шахфе и продам их Быббе, а потом вернусь в родные края и стану пророком… Встаньте в очередь, потеснее. Вы должны выглядеть вялыми, рассеянными и обмякшими.

Алулы и Этцвейн построились цепочкой друг другу в затылок и стали ждать. Ночь выдалась тихая, безветренная. Километрах в восьми к северу, в Шахфе, жгли костры и масляные лампы, но отсюда их уже не было видно. Минуты тянулись долго – Этцвейн никогда еще не замечал, чтобы время шло так медленно. Каждая секунда растекалась, как плавленый воск, и неохотно исчезала в непроглядной тьме прошлого.

Хозман поднял руку:

– Зеленый огонь! Прибывает челнок. Стойте наготове – расслабленно, вяло, не делайте резких движений…

Небо тихо вздохнуло и слегка загудело – постепенно растущая тень закрывала звезды. Орбитальный челнок приземлился метрах в пятидесяти. Медленно опустился люк-трап, на землю пролился бледный голубой свет.

– Пойдемте, – бормотал Хозман. – Строем, не расходитесь… Выползает наставница. Не слишком волочите ноги, торопиться тоже не надо.

Этцвейн, шедший впереди, остановился, не доходя до трапа. Дорожка голубого света вела в расплывчатый голубой сумрак. На наружном выступе у порога трапа под линейкой микроскопических цветных огоньков сидела асутра. На какое-то мгновение Этцвейн и асутра встретились глазами. Догадавшись о приближении опасности, асутра зашипела и стала поспешно пятиться к небольшому отверстию в корпусе. Одним взмахом сорухской сабли Этцвейн отрубил брюшко насекомого, преградив путь к отступлению, и с отвращением сбросил лезвием на трап судорожно шевелящиеся остатки. Алулы раздавили их сапогами.

Хозман хихикнул сумасшедшим тонким голоском:

– Связь не прошла бесследно. Я чувствовал бешеную ярость: как мороз по коже!

Каразан грузно взошел по трапу. Потолок внутреннего коридора заставил его пригнуться:

– Вперед! Доведем дело до конца, пока кровь не остыла! Гастель Этцвейн, ты разбираешься в этих шарнирах, штырьках, призрачно мигающих огнях?

– Нет.

– Заходи же! Взялся за гуж – не говори, что не дюж!

Этцвейн поднимался по трапу последним. Его одолевала нерешительность – бесспорно, они отважились на крайне безрассудное предприятие. «Смелость города берет!» – убеждал он себя, но на пороге полной неизвестности привычные пословицы и прибаутки теряли смысл. Этцвейн обернулся к Хозману – и поразился исказившему лицо работорговца нетерпению. Казалось, тот едва сдерживал торжествующий возглас.

«Настал час его мести! – мрачно подумал Этцвейн. – Теперь Хозман отомстит всем – и нам, и асутрам. Весь Дердейн будет расплачиваться за ужас его прежней жизни… Не проще ли прикончить его сразу?» Этцвейн медлил, задержавшись на пороге челнока. Снаружи стоял явно что-то предвкушавший Хозман. Внутри алулы, с первой минуты угнетенные замкнутым пространством, начинали недовольно ворчать. Поддавшись внезапному порыву, Этцвейн соскочил на землю и схватил Хозмана за руку – тот прятал ее, почти заложив за спину. Работорговец сжимал в кулаке белую тряпку. Этцвейн медленно поднял глаза: Хозман боязливо облизывался, кончики его бровей подло опустились и дрожали.

– Вот как! – сказал Этцвейн. – Решил подать сигнал, чтобы на орбите нас встретили залпом?

– Нет-нет! – запинаясь, оправдывался Хозман. – Это мой платок. Привычка – потеют ладони.

– Ага, потеют! – не отпускал его Этцвейн.

Из челнока выглянул Каразан. Мгновенно разобравшись, в чем дело, богатырь спустился по трапу и наклонился над работорговцем, широко открыв большие страшные глаза:

– Насекомое! Никто не принуждал тебя к предательству – оно у тебя в крови! – Гетман вытащил из ножен широкую кривую саблю: – На колени, Хозман! Подставляй шею, пришло твое время.

– Один момент! – вмешался Этцвейн. – Как закрывается люк?

– Сами догадывайтесь! – крикнул Хозман и попробовал отпрыгнуть в сторону, но Каразан поймал его за воротник плаща.

Работорговец стал причитать истеричным слезным голосом:

– Мы так не договаривались! А у меня есть ценные сведения, я могу спасти вам жизнь – но если мне не гарантируют свободу, ничего не скажу! Убить-то вы меня убьете, зато потом, когда взвоете от непосильной работы на планете хозяев, вспомните последний смех Хозмана! – Закинув голову, он разразился диким издевательским хохотом: – Вас сгноят в рабстве, а Хозман – Хозман умрет в радости, обрушив на врагов лавину горя!

Этцвейн пожал плечами:

– Какое нам дело до твоей грошовой жизни? Мы беспокоимся о себе – твое предательство сорвет наши планы.

– Никакого предательства! Моя жизнь, моя свобода – в обмен на ваши!

– Затолкните его в челнок, – посоветовал Каразану Этцвейн. – Если мы выживем, ему повезет. По возвращении, однако, придется его хорошенько высечь.

– Нет, нет, нет! – вопил и вырывался Хозман. Каразан огрел его ладонью по голове – работорговец замолчал.

– Предпочел бы прикончить паразита, – вежливо поделился мнением Каразан. – Ну, пошли! – Встряхнув Хозмана за шиворот, гетман затащил его внутрь челнока. Разглядывая люк, служивший трапом, Этцвейн обнаружил нечто вроде внутреннего зажима и спросил Хозмана: – Что теперь? Потянуть трап на себя, а когда он закроется, опустить рычаг?

Хозман уныло кивнул:

– Больше ничего. Челнок сам взлетает и находит корабль.

– Тогда приготовьтесь: отправляемся.

Этцвейн захлопнул люк – и сразу ощутил навалившуюся на ноги тяжесть. Алулы ахнули, Хозман жалобно залепетал. Через некоторое время ускорение уменьшилось. Голубое освещение мешало распознавать лица и, казалось, придавало характеру каждого человека что-то новое, доселе неизвестное. Глядя на кочевников, Этцвейн чувствовал себя пристыженным их отвагой – им ничего не было известно о возможностях Ифнесса. Этцвейн спросил Хозмана:

– О каких спасительных сведениях вы говорили? Что вы знаете?

– Ничего определенного, – мялся Хозман. – Просто знаю, как нужно себя вести, как нужно выглядеть, чтобы избежать немедленного разоблачения.

– И как же, по-вашему, мы должны себя вести?

– Нужно ходить с обвисшими руками, с пустым невидящим взглядом – вот так, едва держась на ногах и спотыкаясь, – обмякший Хозман стоял с безнадежным выражением на осунувшемся лице, изрезанном длинными тенями морщин.

Минут через пятнадцать сила тяжести снова слегка увеличилась: челнок тормозил. Хозман нервно забормотал:

– Не знаю, что и как делается внутри корабля. Но вы должны действовать беспощадно и стремительно. Неожиданность – единственная надежда.

– Корабль обслуживают серые существа с асутрами на спинах?

– Надо полагать.

– Деритесь, и деритесь хорошо! – посоветовал Хозману Этцвейн. – Это в ваших интересах.

Работорговец не ответил. Прошло несколько секунд. Челнок вздрогнул, соприкоснувшись с чем-то жестким, и, по-видимому, втиснулся в некое углубление или гнездо со вторым, уже окончательным толчком. Люди напряглись. Люк открылся. Перед ними брезжил голубым полумраком пустой узкий коридор, где можно было поместиться только цепочкой по одному. Из потолочной панели неожиданно раздался голос:

– Пройдите в приемник, снимите всю одежду. Вас освежат очищающим раствором.

– Двигайтесь, как пьяные, не понимающие инструкций, – пробормотал Хозман.

Этцвейн медленно, волоча ноги