могу сказать только две вещи. Во-первых, он часто наведывается в Шахфе – там он скупает всех, кого накопили в загоне на раболовецкой базе. Во-вторых, никого из пойманных и купленных Хозманом больше никто никогда не видел.

– Еще посмотрим, кто кого больше никогда не увидит, – пообещал Каразан. – Шахфе, кажется, недалеко?

– Не больше дня езды на восток.

– В Шахфе! По седлам!

– Нам по пути, – вмешался Ифнесс, – мы возвращаемся в Шахфе.

– Тогда поторопитесь! – сказал предводитель алулов. – Некогда рассуждать и глазеть по сторонам.

Восемнадцать быстроходцев неслись размашистой рысью по Большой Пустоши. Короткие плащи низко пригнувшихся всадников плескались на ветру. Впереди показалось крапчатое темно-серое пятно на серо-фиолетовом фоне растворяющихся в дымке холмов: Шахфе.

Перед заходом солнц кавалькада ворвалась в селение и остановилась, подняв облако пыли перед постоялым двором.

Из входной дыры выглянул Быбба, при виде инопланетного существа высоко взметнувший седые брови. Спешившись, алулы сразу зашли в кабак. Ифнесс, Фабраш, Этцвейн и безмолвный лилово-черный циклоп последовали за ними.

Внутри, сгорбившись на скамьях и табуретах, угрюмо поглощали медовуху пьяные кащи из клана Синих Червей. Заметив алулов – заклятых племенных врагов, кащи, один за другим, стали тяжело подниматься и угрожающе ворчать. Фабраш обратился к хозяину:

– У моих друзей дело к Хозману Хриплому. Он сегодня появлялся?

Быбба разразился сварливыми причитаниями:

– Так не полагается! Я не обсуждаю дела посетителей и постояльцев! Должны быть какие-то…

Над коротышкой-кабатчиком наклонился шагнувший вперед Каразан:

– Отвечай!

– Не видел я Хозмана – с раннего утра! – пробурчал Быбба.

– Ага! Значит, он тут был, рано утром?

– Был! Своими руками подавал ему похлебку – солнца только всходили.

– Как же так? – Каразан начинал гневаться. – Перед закатом его видели на берегу Вуруша, у самых отрогов Оргая. Не раньше полуночи он был там же, у нашего стойбища. А еще до рассвета он очутился в Шахфе и сидел тут, похлебку лопал?

Кабатчик почесал в затылке:

– Все может быть… если скакать во весь дух на добром ангосском быстроходце…

– Какой породы вол был у Хозмана утром?

– Обычной, йерзийской.

– Может быть, он сменил быстроходца, когда приехал, – предположил Ифнесс.

Гетман алулов всхрапнул, как вол, и повернулся к Фабрашу:

– Ты не обознался? Когда вы спускались с Оргая, за вами гнался Хозман?

– Мне ли не знать Хозмана Хриплого! Сколько раз я с ним торговался – и с бандой его, и один на один!

Сзади послышался сиплый, простуженный голос:

– Кто поминает Хозмана? Надеюсь, добрым словом?

Все обернулись. У входного пролома стоял Хозман Хриплый. Он спокойно приблизился – человек среднего роста с бледным, строгим лицом. Длинный черный плащ скрывал всю его одежду, кроме широкого красно-коричневого шарфа, обмотанного вокруг шеи.

Каразан произнес:

– Вчера ночью, на берегу Вуруша, ты похитил четверых из нашего племени. Мы требуем их возвращения. Алулы не созданы для рабства – да будет известно каждому работорговцу Караза!

Хозман хрипло рассмеялся, отвечая на угрозу непринужденностью, внушенной длительным опытом:

– Постойте, любезнейший! На чем основано ваше обвинение?

Каразан медленно подошел вплотную к скупщику рабов:

– Хозман! Твое время истекло.

Разъяренный Быбба пытался просунуться между противниками:

– Только не здесь! В Шахфе свои законы…

Гетман отмел кабатчика тяжелой ладонью:

– Где наши девушки?

– Послушайте, – проворно отступил Хозман, – кто ни пропадет в Миркиле, все на меня пальцем показывают. На берегу Вуруша? Ночью? Я завтракал сегодня в Шахфе! Ищите обидчиков в горах.

– Врешь! Ты успел сюда доехать.

Хозман с улыбкой покачал головой:

– Если бы у меня были быстроходцы сказочной резвости и неслыханной выносливости, стал бы я заниматься работорговлей? Я бы нажил состояние разведением волов. Отроги Оргая кишат чумпами: такова действительность. Примите мои соболезнования.

Бледный от ярости Каразан, неспособный найти брешь в защите работорговца, в замешательстве молчал. Тем временем Хозман заметил черное одноглазое существо в тени у входа, изумленно вздрогнул и напрягся:

– Что здесь делает кха? Он с вами заодно?

Ифнесс спокойно ответил:

– Я поймал его под Три-Оргаем, в тех местах, где мы с вами чуть не повстречались вчера вечером.

Хозман обернулся к землянину, но глаза его не отрывались от неподвижной фигуры циклопа – «кха», как он неосторожно позволил себе его назвать. Работорговец пытался придать голосу шутливо-беззаботное выражение и даже перестал хрипеть:

– Еще обвинитель нашелся! Если бы слова могли ранить, бедный Хозман уже извивался бы на земле весь в крови.

– Не вернешь наших девушек – так оно и будет! – взревел гетман алулов, вновь убежденный в лживости разбойника.

Хозман лихорадочно соображал, быстро поглядывая то на Ифнесса, то на циклопа. Повернувшись к Каразану, он просиял льстивой улыбкой и слащаво произнес:

– Я подкармливаю нескольких чумп, выполняющих поручения. Возможно, девушки-алулы еще в сохранности. Если это так, вы обменяете четверых на двоих?

– Четверых на двоих? Что это значит? – рычал Каразан.

– За четверых девушек отдайте мне кха и этого беловолосого чужестранца.

– Сделка не состоится! – поспешил вмешаться Ифнесс. – Вам придется договариваться на других условиях.

– Ну хорошо, одного кха. Подумайте! Четырех красавиц за дикого, бесполезного урода!

– Исключительно любопытное предложение! – заявил Ифнесс. – Зачем вам понадобилось это существо?

– Среди моих заказчиков есть собиратели редкостей. – Хозман вежливо подвинулся, пропуская входящих посетителей – двух безобразно пьяных кащей, растрепанных и потных. Шедший впереди толкнул Хозмана в плечо: – Посторонись, гад! Разорил кащей? Доволен? Из-за тебя, гада, жрать нечего. Да и некому скоро будет жрать! А теперь еще проходу не даешь!

Презрительно усмехнувшись, Хозман собрался отойти в сторону, но воин из клана Синих Червей схватил его за шарф и потянул к себе, лицом к лицу, гремя каской-трещоткой:

– Смешно, а? Издеваешься?

Подскочил седовласый Быбба:

– Никаких драк в кабаке! Руки прочь!

Махнув рукой наотмашь, кащ повалил Хозмана на пол. Быбба достал из-под передника дубинку и стал с поразительным проворством наносить удары по голове и по спине кочевника. Кащ отмахивался и ругался, но в конце концов, спотыкаясь, выбежал на улицу. Ифнесс Иллинет сочувственно нагнулся к лежащему Хозману и обернулся к Этцвейну:

– Нужно ампутировать нарост.

Этцвейн мгновенно подскочил, выхватив нож. Землянин оттянул красно-коричневый шарф, а Этцвейн, прижимая коленом судорожно вскидывающего руки и ноги работорговца, разрезал ремешки сумки, подвешенной у того под затылком. Кабатчик, вытаращив глаза, опустил дубинку. Сморщившись от отвращения, Ифнесс приподнял двумя пальцами влажную асутру – уплощенное овальное членистоногое величиной с большой кулак, изрытое темно-коричневыми бороздками и чуть более светлыми выпуклыми извилинами. Этцвейн обрубил нерв. Грязные стены старого кабака в Шахфе слышали много отчаянных криков, но даже они задрожали от страшного вопля Хозмана Хриплого.

Между Ифнессом и Этцвейном протиснулась жесткая, как дерево, фигура «кха». Этцвейн приготовился ударить ножом, но кха уже выпрыгнул на улицу с асутрой в руке. Ифнесс пустился в погоню, Этцвейн за ним. Их взорам открылось неожиданно мрачное зрелище: в облаке белесой пыли черный циклоп, выпустив из ступней мощные когти, в безмолвной ярости топтал и разбрасывал во все стороны остатки асутры.

Нахмурившись, Ифнесс спрятал лучевой пистолет. Этцвейн поразился:

– Он ненавидит асутру больше нас с вами!

– Недвусмысленная демонстрация эмоций, – согласился землянин.

Из кабака донеслись новые вопли, глухой перестук ударов.