видно. Иногда мне кажется, что мы уже отжили свое, осталось каждому свершить свой долг. Твой долг – поднять таких детей, которые воздали бы сторицей. Хотя время уходит, люди уходят – и уже завтра новые тиуны заявят: а это – не мы. Все вышедшие из системы виноваты, бесспорно, в их числе и мы. И все-таки до сих пор я не могу определить врага – или он слишком общий и абстрактный, или распадается на мелкие никчемности… Вот так, брат, суди сам: написал страницу, а прочел – и не понял, что же хотел сказать. Вот это, наверно, и определяет мое состояние. Вырождаемся: мысль свою не можем выразить, не в силах предопределить события или ход событий. Мы сведены или опустились до уровня простого восприятия, но даже на сопротивление ни сил, ни воли уже нет».

* * *

29 июля. Нам всегда кажется, что люди – встречные-поперечные – обязаны нам уступать, делать за нас, помогать нам и даже стараться для нас. Но ведь это в идеале, что ли, в государстве людей, а не коммунистов. А у нас вообще никто ничего не обязан. И вот когда никто ничего, то какое же должно быть счастье – встретить соучастника, милосердного, бескорыстного или просто доброго человека. Даже не просто доброго. Добрый выложит из кармана десятку и даст тебе – и на всю жизнь унизит, так что ты и доброту возненавидишь… Илья ни рубля своего не ссудил мне, а одну десятку его я просто зажал, без его ведома, об этом как-нибудь в другой раз, так вот, сам он ни рубля не ссудил мне, но начиная с Новосибирска и до сего дня делает только добрые дела. Он, может быть, и в жизни моей сыграл особую роль. А ведь он – член этой самой партии и даже когда-то работал инструктором в райкоме партии. Так что же, докатись дело до свары – стрелять нам друг в друга? И такую раздвоенность в нашей жизни нельзя не учитывать.

Получил деньги за крышу и предложение в любое время бывать в гостях – тоже получил; закрыл асинскую прописку – завтра еду в Томск, а оттуда в Чернильщиково.

Поклон вам, добрые люди города Асино.

* * *

Затруднительно сказать, почему Ростов долго ничего не записывал в свою тетрадь – то ли надоело, то ли другим был занят, то ли проявился характер, но живая канва прервалась и в прежней форме и последовательности уже не повторялась. Наверно, не только силы его начали восстанавливаться, а разум яснеть, но и свалившаяся на него работа учителя выволокла его из колеи уныния. Хотя что же, даже записи в «Зеленой тетради» от случая к случаю позволяют проследить его жизнь того времени, тем более участились письма. Случались письма подробные, как будто специальные – для восполнения дневника.

* * *

«Здравствуй, брат Пантюша! Я на новом месте. Ну, друже, это надо видеть, это надо знать, это как лагерь – пережить, а иначе – хрен поверишь. И здесь зона – да еще какая! С одной стороны, километрах в трех – колючка. Военный завод. Причем всюду радиация – и никому толком не ясно, бежать от нее или хорониться. Всюду плакаты: не есть, не рвать, не собирать, не ловить, не охотиться, не сеять. По Томи курсируют патрульные катера – запрещают ловить рыбу. Можно бы сразу и мотать, но ведь и в Березках на заводе, и в Чернильщикове – всюду люди живут, дети, школа. Что же мне-то, погибающему, трухать? Да я толком и не понимаю, что это за штука – радиация, и в каких дозах она сокрушительна.

Чернильщиково – полуброшенное, когда-то большое село. Ни колхоза, ни совхоза, ни власти – сельским хозяйством здесь заниматься не разрешают, а в частном порядке – занимаются. Как хочешь, так и живи. Школа с четырьмя классными комнатами, в классе от семи до пятнадцати огольцов. Есть магазин, где продают водку, хлеб, соль, курево, говорят, как обычно в сельском магазине. Поселился изолированно в доме у старой женщины. Я ей буду отдавать деньги, она меня будет кормить… Учителей нет – бери любой предмет. Чудовищно. Это – геноцид. Да еще, говорят, река Томь – а Чернильщиково на берегу – от Березок и ниже не замерзает в любые морозы. Пантюша, родной, зона, круговая зона. Нет, отсюда я не сбегу, я должен видеть и знать, до какого отупения и безразличия можно довести человека и в большой зоне… Грибов в сотне шагов на задворках столько, сколько нигде я не видывал. Ведро белых наломал минут за двадцать. Принес, говорю своей хозяйке: нажарь, все равно подыхать. Смеется. Зажарили – оба наелись. Вот, Пантюша, куда меня втемяшило…

Продолжу в следующем письме. Кланяюсь вам. А. Р.

Пантюша, если у тебя в наличии имеется Евангелие, пришли мне на месяц-полтора. А то здесь, говорят, сектантов много, а я и Нового Завета не знаю».

«Продолжаю письмо… Дома здесь подряд пустуют, брошены. Или перевезены – и тогда обрушены подполья, как родовые могилы: на всем дьявольская печать обреченности и запустения. А ведь легко просматривается, какая здесь была суровая благодать: мощная живописная река с заливным цветущим островом напротив деревни – или села – протяженностью в версту; и село в окоеме леса на высоком правом берегу. А вот поди ж ты – даже берег разрушается, без кустарника и деревьев, осыпается, выветривается и оползает. Чудесный лес, чудесная пойма – и все это рядом с Томском, не будь на пути Березок, от которых так и наносит тленом… Кто-то переселился, но наиболее хворые, старые, многодетные и с «хвостами», сосланные и судимые, – живут здесь. Церкви нет, разрушили после войны, расплодились секты, а сектанты, гонимые властями, ты знаешь, замкнуты и хмуры. Короче, как в инвалидной зоне: бродят люди потерянные и неисповедимые, невольно выискивают повод для раздора друг с другом; подхватывают и развивают сплетни и в затяг страдают от собственной ненужности ни властям, ни миру, ни даже Богу, потому и лишены общинности. Это зона, это вымирание, это геноцид.

Вот, Пантюша, я и мое сознание. Это – мое. А сами люди здесь жизнестойкие и себе на уме, пожалуй, в хорошем смысле слова. И удивительное бесстрашие в них, они как будто бессмертные. Я всего-то здесь второй месяц, но благодарю судьбу, что оказался именно здесь. Я ведь заглянул в наше общее будущее. После Чернильщикова уже ничем не удивишь, и бояться будет нечего – мы заложники,