рабов не было. Очень хорошо сказано. Теперь и рабство есть, и рабы есть. Но можно сказать и так: рабство не объявлено, а рабов навалом. Так вот, пусть рабство будет, но рабами быть нельзя. Хотя и то верно, что раб начинается с моды, с идеи. И если даже я одет в рабское – я уже раб.

Подумал: а что это я об этом заболтал?

* * *

А что есть советский народ? Нищие, рабы, пытающиеся обрести личное достоинство?

* * *

16 июля. Замечаю за собой: все яснее проявляется во мне раздвоенность. Я могу кого-то ждать часами, что-то делать часами, а жить своей подпольной жизнью. Скоблю крышу, мажу – и не замечаю. Думаю. А когда с земли посмотрю – вот это махнул! Дело хорошо спорится. Дни стоят солнечные и ведренные. Завершу это дело, можно и отдохнуть.

Сегодня подумал: а ведь, наверно, и я выживу. И еще слаще захотелось в самую глухомань, чтобы уж до десятки дотянуть. А там и выползать.

17 июля. На Илью из Облоно пришло письмо: просят быть с трудовой и паспортом – это, понятно, веселый разговор. Придется объясняться по части сидел-сколько-за что?.. Главное – сохранить достоинство.

19 июля. Или меня здесь берегут, или я свою роль играю убедительно. Все здесь оплодотворяется, за что бы ни взялся, что бы ни замыслил. Не сигнал ли это, не здесь ли пристань – не бросать ли якорь? Ведь Томск не Асино, Марута – не Илья, а и там сложилось. Я даже не докладывал по части «за что?». Сказал лишь, что было дело. Из института. Теперь буду учиться заочно. А Марута по-мужски сурово смотрела на меня, и мне казалось: вот сейчас и шугнет. Нет, лишь кивала утвердительно и тотчас принимала решения. Она предложила за Калпашево – с поясной надбавкой, причем думала вслух:

– Часов там много… инспекции мало… зато выбраться зимой оттуда почти невозможно. А вам может понадобится выбраться. Вам ведь теперь и работать, и отдыхать, и себя вспоминать.

Я засмеялся: это уж точно – вспомнить надо… Так она и дошла до Чернильщикова:

– А это, однако, и вовсе под боком – пятнадцать километров по Томи. Но зимой прямого пути нет, номерной завод на пути – Березки. Школа восьмилетняя, классы малочисленные, учителей нет – все перебрались в Березки, там рубли метровые… А вам ведь, как это я понимаю, на зиму, на две – вот и всамделишно.

И размашисто, наискосок наложила резолюцию: оформить с 10 августа. И оформили – не чудеса ли?! И она смотрела на меня тяжеловато, пристально, со служебной улыбкой. Я же только о том и думал, как бы не сбиться на сюсюканье, на жалобы, на чрезмерную благодарность. Не сбился, все получилось.

Итак, я оформлен преподавателем истории. Месяц могу не появляться – буду докрашивать крышу и учить учебники. А потом в Томске надо будет взять хотя бы Ключевского.

20 июля. После комсомольско-блатной новостройки и Новосибирска Томск и Асино как будто награда, утешение. А ведь законы одни. Можно, можно и так сказать: начальник-то милиции – приятель! Да только и Илья – посторонний для меня человек. Для меня все здесь посторонние – а начальник милиции сделал даже не временную, но постоянную прописку, что, собственно, и позволило мне стойку держать и в институте, и в Облоно. Сам он так и сказал: временная прописка – как предупреждение – гони дальше, а постоянная – хоть на месяц – это уже визитка.

Мы сидели у Ильи за водкой, и я никак не мог справиться с двойной тоской: с одной стороны – вот же мент, а человек, значит, можно; а с другой – во, по-свойски: вертухай, кум, зараза… И тут уж открывай свое сердце – что перетянет.

Илья советует вообще не выписываться, чтобы на месте не ошибиться с дубом. И об этом – подумать.

Получил за крышу авансом две сотни. За сотню купил транзистор – это обязательно.

21 июля. Накануне расчувствовался, размяк, а этого-то делать и нельзя, иначе на всю жизнь в Асино осядешь. Так что рубить, сжигать за собой все, чтобы не возвращаться. И помнить: гонимый волк не должен засвечиваться, но и засиживаться на одном месте не должен – затравят. А что люди встречаются хорошие, значит, не все оборзели…

Болит грудь, и немеют ноги.

Ночью во сне опять бежал.

22 июля. Надо больше писать, практиковаться, набивать руку. Хотя бы делать короткие портреты людей, с коими встречался и кои, как говорится, запали в душу. Не для чего, для практики – тысячу лиц сделать. Пока время свободное, только тем и занят, что сижу как офонарелый и переживаю пережитое.

Если на земле каждому человеку свое предназначение, то в чем же мое? Если хоть как-то можно разобраться в коллективном предназначении, скажем, сидевших «пятидесятников», то личное предназначение теряется в суете и ярмарке людей. Ведь все мои способности или дарования, кои, возможно, и были, теперь уже загублены, потому что и культуру, и образование по предмету возможно обрести лишь к сорока годам, когда все принципиально новое человек уже должен свершить. Стало быть, я могу опереться лишь на то, что зависит только от меня, от моего сохранившегося Я, от природной данности… А ведь творческих начал во мне, возможно, и нет – вот и надо учиться хотя бы писать.

Илья, выяснилось, учится заочно в Литературном институте, – есть и такой! – но обучение, говорит, поставлено так, что, если и умел писать, – разучишься. Диплом – бумажка. А все в тебе – сам, свое начало, личностное. Наверно, можно прожить и без государственного образования. Но среда, общение, потому-то отсиживаться взаперти нельзя. Историк, скажем, не может обойтись без архивов. Тот же, кто прочел две исторические книги и написал третью, вовсе не историк, а надуватель, в лучшем случае – популяризатор. Не он делает науку, а вот определяет ее – он. Так что для меня пока – письмо, слово, небольшой узел вопросов.

25 июля. Жму, крашу, чтобы до начала августа кончить дело и получить расчет. Сразу и поеду к месту работы.

* * *

В письме 27 июля Рост писал:

«Здравствуй, брат Пантюша. Минул год, как я освободился. Могу лишь сообщить, что я живой… На днях еду учителем в деревню (или поселок). Если приживусь, то год отбуду. И тогда достаточно, тогда пойду я в люди. О семье и мечтать не приходится… Думаю об общем деле, но что-то туманно – ничего не