ружьё было на месте. Семён Семёнычу сразу стало легко и весело. Он огляделся по сторонам и увидел, что лодки нет, а стоит она на озере у островка из озёрной травы. В ней сидит папа с удочкой в руках и внимательно смотрит на воду.

– Папа! – крикнул Семён Семёныч.

Папа оглянулся, погрозил ему пальцем и вдруг вздёрнул удочку. В воздух взлетела рыба, ярко блеснула серебром на солнце и упала в лодку.

– Ура-а! – не удержался Семён Семёныч и затанцевал на берегу.

Из дома выскочила Гулька:

– Сёма, ты почему кричишь?

– Папа рыбу поймал!

– А где она?

– В лодке. Сейчас папа привезёт.

– Папа, вези её скорее! Я хочу на неё посмотреть. А какая она? – кричали уже двое.

Папа взял два коротких весла и подплыл к берегу. Вот он вышел из лодки, держа в руках двух рыбин дивной красоты. Гулька ахнула:

– Папа, давай мы не будем их есть! Мы отвезём их в Москву и покажем маме.

– Их нельзя везти в Москву, – солидно произнёс Семён Семёныч. – Они быстро протухнут и станут вонять так, что мы сбежим с этой поляны. Их надо быстро съедать.

Гулька надулась и повернулась к отцу и брату спиной.

– Не буду я их есть!

– Гулька, – начал Семён Семёныч, накаляясь. – Я сейчас.

Папа положил ему руку на плечо.

– Некоторые люди, Сёма, считают, что жареная рыба ещё вкуснее, чем цыплята табака. А дядя Егор говорил мне, что волчата особенно любят жареную рыбу, но волки не умеют её ловить, и она редко им достаётся.

Гулька мгновенно повернулась:

– А как её жарят? На сковородке?

– Можно на сковородке, можно прямо над костром. Вы как хотите?

– Над костром! – уверенно объявила Гулька, и Семён Семёныч утвердительно кивнул.

– Ну тогда умывайтесь, приводите в порядок свои постели, а я пока приготовлю завтрак.

* * *

Умывались в озере, стоя по колено в воде. Вода сначала показалась очень холодной, но ноги быстро привыкли. Семён Семёныч умылся первым, Гулька смотрела и держала мыльницу. Вешать полотенца было некуда, и их пришлось обвязать вокруг пояса. Озеро блестело множеством солнечных зайчиков. От них надо было зажмуриваться, зато мыло не попадало в глаза. Мыльная вода с рук капала в воду озера, расплывалась в нём мутным пятном и постепенно исчезала. И опять становилось видно дно с мелкими ракушками, на которые нужно было не наступить, потому что они могли сломаться и вообще кололи ноги.

Солнце уже припекало. Семён Семёныч плеснул себе на спину воду, охнул от холода и подскочил на месте.

Гулька засмеялась. Семён Семёныч сдержанно улыбнулся и стал умывать Гульку. Она попискивала, но терпела, так что обошлось без обычного скандала. Умывшись, они вышли из воды, постояли на горячем песке, пока не обсохли ноги, и пошли смотреть, что делает папа.

Папа уже почистил обеих рыб, натёр их солью, надел на толстую палку и теперь обвязывал их на палке ниткой. Потом он положил палку с рыбами на рогульки над раскалёнными углями уже прогоревшего костра. Вскоре в воздухе поплыл такой вкусный запах, что Семён Семёныч проглотил слюну, а Гулька от нетерпения затанцевала на месте.

Папа снял рыб с палки и аккуратно вытащил из них косточки. Семён Семёныч и Гулька уже давно принесли всё, что нужно для завтрака. Терпеть становилось всё трудней. Но вот рыба уже в мисках, котелок с водой для чая висит над оживлённым костром, все дружно пожелали друг другу приятного аппетита, и начался пир.

* * *

Гулька ещё возилась со своим куском, когда папа приложил палец к губам, показал глазами на Гульку и перевёл взгляд в сторону леса. Семён Семёныч поднял глаза – ничего, лес как лес, и вдруг увидел вчерашнего волчонка. Тот глядел на них и облизывался. Семён Семёныч чуть не крикнул: «Гулька, смотри скорей!» – но вовремя спохватился: папа прав, Гульке лучше его не видеть, а то совсем расстроится. И ещё подумал: «Надо же, непослушный какой. Ох, и задаст ему мамаша». И тут же из леса выскочила волчиха, ухватила малыша за загривок и исчезла в лесу. Только лапки и хвостик мелькнули в воздухе. Папа засмеялся.

– Фух, – сказала Гулька и подняла голову от миски. – Хочу пить.

* * *

На следующий день пошли в лес. Семён Семёныч побаивался этого плотного, мрачного леса, заходил в него шагов на десять-двадцать, замирал, прислушивался – тихо, даже птицы не пищат, только чуть шумят на ветру деревья – и быстро уходил обратно на поляну. Таинственный лес, страшноватый. И чувство, будто на тебя сзади кто-то смотрит. Оглянешься – никого, отвернёшься – опять. Но лес притягивал. Казалось, что совсем недалеко скрывается что-то необыкновенное, удивительное, чего Семён Семёныч даже не мог придумать.

Папа не очень хотел идти в лес с детьми, но оставить их одних на поляне не получилось. Раз в лес хотел Семён Семёныч, то сразу же захотела и Гулька. Папа сердился, грозил, что в лесу на них сразу нападут злые звери, которые только и ждут, чтобы маленькие дети зашли в их владения. Семён Семёныч возражал:

– Ведь дядя Егор говорил, где волки – других диких опасных зверей нет.

И папа сдался:

– Ну что ж, пошли. Но от меня – ни на шаг. И за Гулькой всё время следи. И оба смотрите под ноги. Здесь лес дикий, нетронутый. Упасть в таком лесу опасно. Одевайтесь, на головы – капюшоны. И ко мне: я вас обрызгаю жидкостью от комаров.

* * *

Папа шёл первым, выбирая дорогу, по которой может пройти Гулька. Тропинок не было. Идти прямиком было невозможно. Путь преграждали упавшие деревья. Некоторые падали, вывернув корни, и они торчали вверх, как растопыренные пальцы. В ямах от корней стояла тёмная вода, и в неё из-под ног прыгали маленькие лягушки. Гулька спросила, а есть ли здесь Царевна-лягушка, и Семён Семёныч объяснил, что царевны-лягушки водятся там, где есть Иваны Царевичи, а в этом лесу царевичей нет.

Под ногами потрескивали мелкие сухие веточки, и вдруг ноги тонули в глубоком мягком мху. Всё время приходилось переступать через лежащие на земле ветки, а через стволы и ветки покрупнее нужно было перелезать. Гульку переносил папа, а Семён Семёныч перелезал сам. Травы и цветков почти совсем не было. Папа объяснил, что из-за деревьев им не хватает солнечного света. Деревья переплетались ветками, и, чтобы пройти между ними, папе приходилось срубать маленьким топориком сучья. В овраги не спускались, старались их обойти, но всё равно идти приходилось то вверх, то вниз,