– Ну, старшие дети, как назовёте младшего братца? Фантик?

– Пусть его имя будет тоже Гром, – твёрдо сказал Семён Семёныч.

Он оглянулся на Дашку, она стояла, прижав руки к подбородку в немом восхищении.

* * *

Выехали утром. Впереди сидели папа за рулём и Вовка. На заднем сиденье слева Дашка, потом коробка с щенком, Гулька и Семён Семёныч. Там же сумка с вещами щенка, едой-питьём, отдельно бутылочка с молоком и соской – кормить Грома по дороге, и ещё в коробке лежали несколько детских резиновых игрушек, чтобы Грому их кусать, когда у него начнут расти зубы. На этот раз ехать было не скучно: всё время разговаривали, возились или играли с Громом. Часто останавливались, чтобы сменить щенку подстилку или вынести его, чтобы сделал свои дела. Вовка не принимал участия в этих заботах. Он молча смотрел на дорогу, о нём даже иногда забывали и спохватывались: а где же он? А-а, вот же, сидит и молчит.

На ночь остановились в кемпинге – на специальной стоянке для путешественников на машинах. Там были большие палатки с кроватями и навес со столами и скамейками, где можно было сесть, разложить еду и пообедать. Была даже газовая плита, чтобы сварить или разогреть чего-нибудь.

* * *

И вот наконец Москва, их улица, дом, дверь в квартиру. Семён Семёныч почему-то заволновался, как будто не был дома чуть ли не год. Папа широко улыбался, Дашка кусала губы, тоже, наверное, волновалась, Вовка мрачно молчал. И только Гулька кричала: «Мама, открывай!» и хлопала ладошкой по двери.

Наконец дверь распахнулась, и мама кинулась к ним с объятиями. Она прижала к себе Семён Семёныча и Гульку и сказала:

– Дашенька, Вова, заходите. Андрей, и ты тоже не чужой в этом доме. Боже мой, какие все загорелые, какие румяные, по-моему, даже выросли. Сёмка, откуда синяки и царапины? Андрей, а что это у тебя за коробка? Что в ней? – заглянула и медленно села на стул.

Через час все сидели за столом, а накормленный, напоенный Гром спал, привалившись к маме, на диване. Мама немного обиделась на папу, почему он заранее не сообщил ей о щенке – она бы ни за что не согласилась взять его. Папа ответил, что именно поэтому и не сообщил. Ещё мама сказала, что Вовкина мама вернётся только через три дня и просит присмотреть за Вовой. Живёт пусть у себя дома, а поесть приходит к нам.

Вовка помолчал и вдруг спросил:

– Тётя Маша, а можно я у вас поживу, пока мама не приедет?

Семён Семёныч так изумился, что едва не спросил у него: «Боишься, скучно станет, некому будет гадости говорить?» – но вовремя опомнился: гость, какой он ни есть, – это гость, и выгонять его нельзя.

* * *

К вечеру все так устали, что Гулька заснула прямо на стуле. Остальные зевали и тёрли глаза. Дашу и Гульку уложили в их с Семён Семёнычем комнате. Вовке постелили в столовой на диване, Семён Семёнычу – на папином надувном матраце на полу.

Какое счастье вернуться домой! Семён Семёныч улёгся, укрылся одеялом, повозился, устраиваясь поудобнее, закрыл глаза, и вдруг ему опять отчаянно захотелось оказаться в палатке, в спальном мешке, лежащем поперёк входа, с ножом под подушкой и топориком у правой руки. Прислушиваться к ночным шорохам, чтобы Гулька, Даша и щенок Гром спокойно спали за его спиной. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и заснул.