и в голосе его не прозвучало ни нотки сопротивления. — Лечи. Заберу, когда будет готов.

Он отпустил поводок, развернулся и пошёл к выходу. Клим двинулся за ним. Амбалы на крыльце расступились. Дверь закрылась, колокольчик в очередной раз звякнул.

Я стоял посреди приёмной с поводком в руке и смотрел на закрывшуюся дверь. Рядом стоял вялый баргест и тяжело дышал.

Легко согласился. Не торговался, не угрожал. Золотарёв, для которого каждая минута бойца, это деньги, просто оставил пета и ушёл. Как будто пришёл сдать чемодан в камеру хранения.

Покровский, тебе это не нравится. Тебе это очень не нравится.

Баргест послушно зашёл в стационар и лёг в указанную клетку, из тех, что покрупнее. Тяжело вздохнул, положил голову на лапы и закрыл глаза.

Через эмпатию шло монотонное, усталое:

«Спать… тихо тут… хорошо…»

Я вернулся в приёмную. Саня стоял, прислонившись к стойке, и чесал затылок.

— Мих, как-то он быстро свалил, — произнёс Саня с интонацией человека, привыкшего к подвохам. — Даже не угрожал. Обычно эти ребята полчаса стоят, давят, требуют скидки, пугают. А тут, раз, и ушёл.

— Точно, — подхватила Ксюша, глядя на дверь стационара. — Обычно они результат «ещё вчера» хотят. А он согласился на сутки и глазом не моргнул.

Я молча прошёл мимо них. Открыл дверь стационара. Постоял на пороге, глядя на баргеста в клетке.

Повернулся. Поманил Саню и Ксюшу за собой. Подвёл к дальней стене, где стояли пустые клетки, и молча указал на среднюю. Ту самую, где вчера нашли экстрактор.

Тишина. Саня нахмурился. Ксюша поправила очки, посмотрела на пустую клетку и на баргеста.

И ахнула.

— Клетка, — произнесла она тихо. — Она как раз под размер этого баргеста.

Повисла пауза. Саня перевёл взгляд с Ксюши на клетку. Хлопнул себя ладонями по бёдрам.

— Капец, Ксюха, ты гений! — заявил он.

Ксюша залилась густой краской от подбородка до корней волос. Очки снова съехали, и она торопливо их поправила.

— Точно, — сказал я. — Золотарёв привёл именно этого пета и знал, в какую клетку мы его посадим. Это единственная свободная клетка подходящего размера. Та самая, где вчера лежал экстрактор. По плану, мы бы посадили баргеста, экстрактор начал бы тянуть из него энергию, а мы бы ничего не заметили. Значит, Золотарёв в связке с Комаровой и молчаливым инспектором. Инспектор подкинул прибор, Золотарёв привёл донора.

Саня выругался шёпотом.

— Но зачем? — Ксюша покусала губу. — Зачем Золотарёву выкачивать энергию из собственного дорогого бойца? Пятый уровень — это же…

— Много денег, — закончил я. — Да. Вопрос правильный. И ответа пока нет.

Я потёр переносицу. Данных не хватало. Можно гадать до утра и каждая версия будет дырявой. Пока одно ясно: мы влезли во что-то крупнее обычной мести обиженного инспектора.

— Ладно. Лечим зверя. Он пациент, и мне плевать, кто его привёл. Экстрактор в сейфе, угрозы нет. Работаем, — объявил я.

Баргест, тяжело дыша, лежал в клетке. Я снял халат, натянул хирургический костюм, затем начал полный осмотр.

Пальцы скользнули по костяным пластинам. Жёсткие, с микротрещинами вдоль краёв. Это были следы старых боёв. Стандартный износ для бойцового пета пятого уровня. Под пластинами мышцы плотные, но вялые, без тонуса. Через эмпатию тянулось ровное, глухое: «болит… тут болит… и тут тоже…», и боль эта шла не от мышц, а глубже, из эфирных каналов.

Я провёл пальцами вдоль загривка. Третья пластина от головы. Здесь каналы проходили особенно плотно, собираясь в узел перед тем, как разбежаться к конечностям. Надавил, баргест дёрнулся и заскулил.

Есть. Микрозащемление эфирного канала под костяной пластиной. Пластина чуть сместилась. Вероятно, после удара на арене и поджала канал. Энергия шла с трудом, Ядро работало вполсилы, тело недополучало эфир и угасало. Классическая травма бронированных видов, описанная в учебниках, но часто пропускаемая штатными фамтехами, потому что для пальпации нужно залезть под броню.

— Ксюша, — позвал я. — Иди сюда. Мне нужны твои руки.

Она вошла, присела рядом с клеткой и протянула ладони к баргесту.

Зверь приоткрыл мутный глаз, увидел её и выдохнул. Напряжение ушло из мышц, пластины чуть разошлись. Через эмпатию потянулось удивлённое:

«Хорошо пахнет… Не страшно…»

Ксюшин дар работал безотказно. Двухсоткилограммовый боевой хищник, способный перекусить стальной прут, расслабился.

— Держи его за загривок, — сказал я, доставая из чемоданчика хирургическую фрезу. — Нежно, но крепко. Когда я начну пилить, ему будет неприятно.

— Пилить⁈ — Саня заглянул в дверь.

— Микропропил в костяной пластине. Три миллиметра, не больше. Достаточно, чтобы ввести иглу в зажатый канал.

Фреза тонко завизжала. Я поднёс её к третьей пластине, нашёл точку, на два миллиметра правее центра, где канал проходил ближе всего к поверхности, и начал резать.

Боли в этом месте зверь не чувствовал, максимум — неприятные ощущения от вибрации. Такая у них особенность.

Баргест вздрогнул и напрягся, но Ксюшины руки лежали на загривке, и зверь замер, скуля тихо и жалобно. Через эмпатию:

«Колется… но руки тёплые… терплю…»

Три миллиметра. Фреза прошла насквозь. Под пластиной обнажился мягкий сероватый канал, сдавленный сместившейся костью. Я убрал фрезу, набрал в шприц расслабляющий препарат, снимающий спазм и ввёл иглу точно в канал.

Баргест содрогнулся всем телом. Пластины встали дыбом, и тут же опали. Из пасти вырвался долгий, глубокий выдох.

Канал расслабился. Энергия хлынула по нему, и я почувствовал через эмпатию волну облегчения, как будто у зверя впервые за месяц перестало болеть вообще всё.

Баргест положил голову на лапы. Глаза закрылись. Через минуту, глубоко, ровно, с ритмичным пульсом Ядра он уже спал.

— Готово, — сказал я, вытирая фрезу. — Завтра проснётся другим зверем.

Ксюша убрала руки и потрясла пальцами, они затекли.

— Михаил Алексеевич, а он не укусит, когда проснётся? — уточнила она.

— Нет. Он запомнил твои руки. Теперь ты для него «та, с кем не болит». Будет тебя обожать, — чуть улыбнулся я.

Ксюша порозовела и спрятала улыбку за блокнотом.

После в клинику потянулись обычные пациенты, и рутина затянула.

Кашляющий мурлок, бронхит эфирных путей, ингаляция и капли. Хромающий карликовый грифон, растяжение связок, фиксатор на две недели. Бабушка с нервным сквозняком, у которого слезились глаза, это была аллергия на новый стиральный порошок, я выписал антигистаминное.

Руки работали на автомате. Голова нет.

Она перемалывала варианты. Золотарёв привёл баргеста и оставил, зная, что в клетке стоит экстрактор. Зачем? Версия первая: обвинить клинику в гибели пета. Зверь