же ответил я. — Но ты не отчаивайся. Твое движение только набирает обороты.

— Это бесспорно. Еще бы эта буржуазная харя не вставляла палки в колеса, — проскрипел Феликс. Понятно, все никак не может остыть после Комаровой. — Я б с ней глаз не спускал, будь моя воля.

— Ты прав, Ильич, — бросил я, проходя мимо. — Как-нибудь устроим тебе такую возможность. Но ты не молчи, если что-то увидишь.

— Молчание убивает революцию! — тут же сказал Феликс, но замолк, уловив мой тон.

Я подошел к месту Пухлежуя.

Мохнатая сосиска подняла голову, увидела меня и немедленно бросилась облизывать. Широкий розовый язык прошёлся по подбородку, по щеке, целясь в нос. Я перехватил морду и посмотрел Пухлежую в маленькие, круглые и бесконечно счатсливые глаза.

Пухлежуй. Питомец Сани. Мохнатая сосиска с нюхом как у акулы и мозгами как у хлебного мякиша. Этот зверь мог учуять сырую котлету через три стены и два этажа, но сконцентрироваться на задаче дольше пяти секунд ему не позволяла природа. Фокуса ноль. Внимание рассеивалось мгновенно, переключаясь на ближайший запах, шорох или собственный хвост.

Для поисковой работы Пухлежуй был идеальным носом и безнадёжной головой.

Но нос мне и был нужен.

Я подошёл к шкафчику с препаратами. Третья полка, правый угол, за рядом стандартных антисептиков. Маленькая ампула тёмного стекла с бледно-голубой жидкостью внутри. На этикетке мелким шрифтом: «Эфирный Когнито-Стимулятор. 0,5 мл. Для ветеринарного применения».

Местный аналог глицина для зверей, смешанного с кофеином и капелькой эфирной настойки можжевельника. Безвредный, временный, действует минут двадцать. Повышает когнитивную концентрацию у низкоуровневых петов, позволяя им удерживать одну задачу в фокусе. Обычно применяется при дрессировке тупорылых видов.

Идеальный препарат для Пухлежуя.

Я надломил ампулу, набрал пипеткой и капнул Пухлежую на язык. Три капли.

Пухлежуй сглотнул. Моргнул.

И изменился.

Круглые глазки сузились, обретая непривычную глубину. Зрачки стянулись в точки. Мохнатая шерсть, обычно прилизанная и свисающая, встала дыбом вдоль хребта, придавая Пухлежую вид маленького, растрёпанного учёного.

Даже поза изменилась: вместо расслабленной сосиски перед мной сидело существо с прямой спиной и поднятой головой. В маленьких глазах впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на осмысленность.

Пухлежуй впервые в жизни выглядел интеллектуальным существом. Зрелище было настолько непривычным, что я на секунду засомневался, того ли зверя стимулировал.

Через эмпатию пришло чёткое, собранное:

«Слушаю. Что нужно?»

Обычно от Пухлежуя доносилось «еда? еда! лизнуть! хвост! еда!». Контраст потрясал.

Я достал из кармана халата дешёвую, с надкусанным колпачком шариковую ручку. Ручку, забытую Комаровой на стойке после подписания акта. Ксюша подобрала её машинально, и оставила на столе, а Комариха не забрала.

Поднёс ручку к носу Пухлежуя. Тот втянул воздух: раз, другой, третий. Ноздри раздулись, шерсть на морде шевельнулась.

— Ищи, — сказал я. — Этот запах. В клинике. Покажи, где он есть.

Пухлежуй спрыгнул с моих рук и двинулся по полу стационара, низко опустив нос. Шёл деловито, целенаправленно, обнюхивая углы, стыки вольеров, ножки столов. Шерсть топорщилась. Хвост торчал вертикально.

Проблема обнаружилась через тридцать секунд.

Пухлежуй дошёл до шкафчика с кормами, замер, втянул воздух и резко свернул. Нос уткнулся в мешок с сухим кормом для рептилоидов. Глаза распахнулись. Хвост задрожал.

Корм. Его запах перебил всё остальное. Даже на стимуляторе Пухлежуй оставался Пухлежуем: нос работал идеально, а воля рассыпалась при первом контакте с едой.

— Нет, — сказал я. — Не корм. Ручка. Запах ручки.

Пухлежуй посмотрел на меня с выражением «а можно всё-таки корм?» и ткнулся носом обратно в мешок.

Я вздохнул и отрицательно покачал головой.

Мы двинулись через клинику конвоем: Пухлежуй впереди, за ним я в роли надзирателя.

Саня ползал под стойкой администратора и простукивал днище. Ксюша разбирала полки стеллажа, выкладывая упаковки рядами на пол. Пухлежуй пробежал мимо Сани, обнюхал стойку, стул, ведро.

Приёмная. Стойка. Стеллаж. Подоконник. Мусорка. Стул. Входная дверь.

Пухлежуй обнюхал всё. Я контролировал каждый поворот.

Результат: ноль.

Хирургия. Стол. Лампа. Шкафчик с инструментами. Раковина. Стены.

И опять ноль.

Стационар. Вольеры. Полки. Углы.

Снова ноль.

Через двадцать минут мы собрались в приёмной. Я сидел на стуле, упираясь локтями в колени. Саня, вытирая пот со лба, привалился к стойке. Ксюша стояла рядом, придерживая сползающие очки.

Пухлежуй лежал у Саниных ног. Стимулятор отпускал: глаза снова округлились, зрачки расплылись, и осмысленное выражение постепенно сменялось привычной блаженной пустотой.

Через минуту он окончательно вернулся в исходное состояние, подтверждением чему послужил момент, когда мохнатая пасть привычно сомкнулась на Санином шнурке и начала меланхолично жевать.

Я потёр переносицу.

— Не понимаю, — произнёс я вслух, — Не могла она прийти просто так. Эта женщина потеряла бланки и шестьсот тысяч. Она мстительная, злопамятная, коррумпированная до костей. И вдруг пришла, подписала акт с одним замечанием и ушла? Нонсенс.

— Мутные они были, оба, — подал голос Саня, скрестив руки на груди. — Зыркали по сторонам, будто план помещения в голове рисовали. Комарова ходила, трогала всё подряд. А второй…

— А второй инспектор вообще молчал, — подхватила Ксюша. — За всю проверку ни одного слова. Только планшетом водил и кнопки нажимал. И у шкафчика в хирургии долго стоял, помните? Минуты две, не меньше. Я ещё подумала, что он там что-то считывает.

Я замер. Мысль, блуждавшая по периферии сознания последние двадцать минут, вдруг развернулась и встала прямо перед глазами.

Второй инспектор.

Молчаливый мужик с планшетом. Безликий и незаметный. Человек, на которого никто не обращает внимания, потому что всё внимание поглощает Комарова. Громкая, скандальная, требующая бумажки, лезущая в каждый угол.

Отвлекающая мишень.

Ширма.

Комарова отвлекала нас на себя, а мужик тихо делал свою работу. Пока Ксюша роняла инструменты, пока я торговался за формулировки в акте, — второй инспектор спокойно ходил по клинике и делал то, зачем его послали.

Я резко и зло ударил кулаком по колену.

— Чёрт! — вырвалось у меня. — Если подкинул он, ручка Комаровой бесполезна. Мы искали по её запаху, а нужен был его. Нам нужен его запах, образец эфирного следа, а у нас ничего нет. Он в клинике ничего не трогал, ни к чему не прикасался, только планшет свой трогал… У Пухли нет образца запаха.

Я осёкся и закрыл глаза.

Непростительная ошибка, Покровский. Ты смотрел на Комарову, потому что она была очевидной угрозой и просчитывал её ходы, готовил контрмеры, строил против нее план защиты. А настоящая угроза стояла рядом и молчала.

Н-да…

И тут Ксюша поправила очки. Привычный