И когда только успел здесь оказаться?

— Я уже поняла, что они просто следуют заданным моделям поведения, — произнесла я, поджав губы. — Вы часто так подкрадываетесь к людям, чтобы их покритиковать?

Вопреки ожиданиям, жених не принял мои слова в штыки. Он только вскинул белесую бровь и усмехнулся.

— Я не подкрадывался, — спокойно ответил он. — Просто вы слишком увлечены своими наблюдениями. Если вас что-то интересует, могли бы просто спросить.

С губ невольно сорвался едкий смешок.

— Это вы на себя намекаете? Простите, но наш первый и последний разговор отбил у меня всякое желание у вас что-то спрашивать.

Со вздохом я погладила мальчика по голове и встала.

— Они ничего не чувствуют, — снова напомнил дияр, вместо того, чтобы ответить на мой пассаж. — Если вы это понимаете, зачем тогда ведете себя так, будто они живые?

— Потому что так правильно, — спокойно объяснила я, глядя прямо в грозовые тучи глаз Ноймарка. — Смерть заслуживает уважения не меньше жизни, иногда даже больше. Вам ли об этом не знать?

Мне казалось, что резкость должна вызвать у дияра раздражение, но он только задумчиво хмыкнул, почти не изменившись в лице.

— Мне, может быть. Откуда только это понимание в Оливии Фарелл? — наконец, произнес он.

Вздохнув, я на секунду возвела взгляд к небу.

— У Оливии Фарелл просто есть мозги. Надеюсь, этот факт вскоре перестанет вас шокировать.

Вместо ответа Ноймарк сделал шаг ко мне. Я едва удержалась от желания отшатнуться и с удивлением уставилась на предложенную руку.

— Прогуляемся? — спросил дияр.

Я замерла на мгновение, вглядываясь в серые глаза.

Смотреть приходилось снизу вверх, жених был не просто высок, значительно выше меня и даже среднестатистического мужчины.

Не найдя в предложении скрытой угрозы, я неуверенно взяла Ноймарка под локоть. Его рука оказалась твердой и теплой, сильно контрастирующей со льдом рук мальчика-садовника.

Мы двинулись по заросшей тропинке, оставляя умертвие позади.

— Не обижайтесь на мою резкость, — произнес дияр, скосив на меня взгляд. — Вы сильно отличаетесь от других девушек, но это не написано у вас на лбу.

— На обиженных воду возят, слышали о таком выражении?

— Нет.

— Оно значит, что обижаться — дело неблагодарное. Но я считаю, что никакая девушка не заслуживает отношения, которое вы продемонстрировали.

Тонкие губы Ноймарка сложились в загадочную полуулыбку, но комментировать он мои слова никак не стал. Вместо этого дияр спросил:

— Вы интересовались, как умер мальчик в саду. Все еще хотите узнать?

— Да! — вырвалось, может, слишком поспешно.

— Гадаете, не убил ли я его, чтобы было кому стричь кусты? — с пониманием усмехнулся дияр.

Я чуть не споткнулась на неровной тропинке, но жених помог мне удержать равновесие одним коротким напряжением мышц.

— Не думаю, — с неудовольствием призналась я. — Характер у вас не сахар, но на убийцу детей вы не похожи. Однако, согласитесь, не зная точно, и такой вариант отбрасывать нельзя.

— Удивительно разумная мысль, — отчего-то развеселился дияр. — Расслабьтесь, барышня, детей я действительно не убиваю. Никого не убиваю ради того, чтобы пополнить штат прислуги в резиденции.

Не могу не признать, что испытала облегчение после его слов. И все же отметила формулировку, которая говорила о том, что по другим причинам некромант убивать вполне способен.

— Тогда откуда вы берете, хм… материал?

Дияр смерил меня проницательным взглядом, и, не найдя осуждения, совершенно спокойно ответил:

— Как правило, тела передают в резиденцию родственники усопших. Вам может показаться эта практика дикой, но у нас так принято. Жители городов и деревень знают, что к их родным отнесутся со всем уважением, и что после смерти их близкие не исчезнут бесследно, — продолжил Ноймарк, чуть замедлив шаг. — В Конклаве служить дияру, значит служить каждому жизнетворцу пустошей. Это честь. Даже после смерти.

— Должно быть, это очень тяжело, — задумчиво произнесла я. — Видеть, как родной человек существует, но знать, что это лишь иллюзия.

— Они не видят, — Ноймарк с интересом чуть склонил голову набок. — Пока родственник служит в резиденции в качестве умертвия, его семье вход сюда строго запрещен.

Даже не знаю, гуманно это или трагично.

— А что насчет того мальчика? Его отдали родители?

Взгляд неожиданно разговорчивого и благодушного дияра стал непроницаемым. Кажется, я случайно затронула не слишком приятную для него тему.

— Мать, — холодно произнес он. — Обычно мы не принимаем детей, это не запрещено, но из разряда негласных табу. Конкретно в этом случае я отказать не мог.

— Почему?

— Потому что женщина, которая провела ночь с дияром, имеет право попросить о чем угодно, и если просьба выполнима, он не в праве ей отказать.

Признаюсь, сразу промелькнула мысль, что это мог бы быть легкий способ решить мои проблемы. Ольга Цветкова никогда бы не пришла к такой идее, но патовая ситуация Оливии предполагала любые возможные меры.

Однако интуиция отозвалась тревожным звоночком. Что такого в близости с диярами, раз за нее полагается такое щедрое вознаграждение?

Ноймарк неправильно трактовал мучительные размышления на моем лице, и пояснил:

— Речь не о романтической истории, если вы об этом подумали. Традиции таковы, потому что связь с дияром имеет свои… особенности. С той женщиной мы не были близки, и даже знакомы до ночи, когда она явилась на порог резиденции в таком отчаянии, что я не смог ей отказать. Только потом понял, какую ошибку совершил. Обычно историю женщин и их семей тщательно проверяют, как раз во избежание подобных инцидентов. Я тогда был молод, оступился первый и последний раз.

Как современной женщине мне вся эта история не понравилась в целом. Но я напомнила себе, что в чужой храм со своим уставом не ходят.

Я невольно оглянулась назад, туда, где остался мальчик‑умертвие с садовыми ножницами. В памяти всплыл его пустой взгляд.

— Просто попробуйте относиться к этому не как к ошибке, — посоветовала я, неожиданно даже для себя самой. — Вы проявили человечность и к матери, потерявшей ребенка, и к нему самому, почтив его память согласно традициям Конклава. Не так уж это и плохо.

Мышцы под моей рукой внезапно напряглись, и я вскинула взгляд на жениха.

В серых глазах промелькнуло нечто неуловимое: то ли раздражение, то ли растерянность. Но оно рассеялось, словно дым, так же быстро, как появилось.

— Я